(Через пять лет в «Электронике» умрет бабушка. Тогда мама, забиравшая тело из морга, подтвердит: там пахнет сладкой гнилью и формалином, там и вправду есть тоннель. А отец как-то обзовет больницу, нехорошо. «Душегубка», что ли.)
Еще раз я была там, продавая губные помады. Мне нужны были деньги, я нашла на улице объявление. Приехала в назначенный час за цирк, в стеклянный бизнес-центр: в кабинете стояли стол и самые дешевые шкафчики. Работа заключалась в том, чтобы продавать тестеры косметики. Мне и еще двум девицам выдали брошюрку.
Через неделю я вернулась в тот же кабинет с вызубренными правилами типа «Никогда не использовать частицу "не" в разговоре с будущим покупателем». Тихую курочку сменила огромная женщина с белой косой и в очках. Из босоножек торчали большие пальцы с перламутровым лаком на ногтях.
– У нас на тебя большие планы, – мурлыкнула она, наклоняясь. – Станешь менеджером, если будешь хорошо работать.
Моими точками назначались «вьетнамский» рынок, пахнущий резиновыми шлепками, автомойка и шашлычная «Госпожа Удача», а также больница «Электроника».
Начала я уверенно с рынка.
– Меняю три шариковые ручки и сто рублей на блеск для губ, – объявляла я задорно, но шепотом. Торговок побаивалась. Я вообще людей боялась, но отчаянно нуждалась в деньгах и строила всякие планы: как я разбогатею, что на них куплю.
От меня отмахивались, посылали подальше, если не собираюсь ничего покупать, просили не мешать торговле. Наконец одна женщина, торговка стрингами, попросила показать блески.
– Херню какую сейчас впарит, – предупредила соседка. – Ты поосторожнее.
– Да погоди ты, – отмахнулась стринговая. – Девочка хорошая, маленькая. Есть ручка шариковая?
Ручек ни у кого не нашлось. Я снизила ставку до одной ручки и сторублевки – вложу ручку сама, ладно. Торговка мялась. Я снизила ставку до пятидесяти рублей. Наверное, я была подозрительно жалкой, потому что она внезапно разозлилась.
– Ой, всё! Иди давай, не мешай.
– Но почему? – попробовала упираться я. – Мы же почти закончили.
– Ты что, не слышала? Давай проваливай, девушка.
Я расстроилась и тут же поехала на «Электронику». Вспомнила своих соседок по палате: работницу налоговой Каркушу, молодых девчонок, которые на досуге листали каталоги Avon. Должно получиться, больница большая.
Я легко минула проходную, поднялась на четвертый этаж, в гинекологию. Наверное, в моей голове женские болезни проходили тогда как что-то очень легкое, блажное. Но никого легкого и веселого я там не увидела: некоторые палаты были закрыты глухими дверями, другие пустовали.
С кульком помад я преодолела себя и пошла на пятый этаж – в переломы. Там была как раз открыта женская палата, девушки и женщины тихо переговаривались о чем-то.
– Тебе чего, дочка? – ласково спросила бабушка с перебинтованной ногой. – Ищешь кого?
Мне стало жгуче, адски стыдно. Я спросила, не нужны ли им старые журналы – почитать. Они сказали, что пока всего хватает. Бегство мое было позорным, и на следующий день помады я сдала.
В бизнес-центре, пока ждала великаншу c перламутром, я встретила других девочек, которые хотели попробовать силы в маркетинге – так называлась продажа ворованных образцов. «Ужас, – сказала я честно. – Не ходите, вас заставят ездить во всякие больницы и тревожить людей».
Великанша была расстроена моим уходом. Поинтересовалась, не разбила ли я тени «Шанель» – а то часто из-за этого увольняются. Пожелала удачи, заплатила пятьдесят рублей, «честно заработанных». В «честно заработанных» слышалась насмешка.
Выйдя из бизнес-центра, я почувствовала такое облегчение, какое, наверное, испытывает оправданный в зале суда. Хотелось дышать, хотелось долго-долго гулять, веселиться. Черт с ними, с деньгами.
Уже на остановке у меня зазвонил телефон. Шипела великанша:
– Язычок свой надо уметь в жопу засунуть! Мы тебя сейчас же вносим в черный список работников, и больше тебя никто и никогда на работу не возьмет, ты поняла меня?
К концу фразы она уже сорвалась на крик.
– Ага. Хорошо. Заносите. До свидания, – пролепетала я.
Только минут через пять я догадалась, о чем она: надо было меньше предупреждать новых работничков в коридоре. Сердобольная Настя! Кажется, на меня было больно смотреть. Я была красная, как помидор, и еле сдерживала рыдания. Это ощущалось так: влиятельным людям я, тринадцатилетняя, перешла дорогу и НИКОГДА и НИКТО больше не возьмет меня на работу в этом городе. НИКОГДА и НИКТО. «Брешет, наверное», – утешала меня какая-то часть мозга. Рыдать хотелось все равно, люди смотрели.
– Да не переживайте вы так, девушка, – сказал какой-то мужичок. – Образуется.
Мне стало еще хуже и стыднее. Я вышла из маршрутки – порыдать в каком-то дворе.
Возвращение на «Электронику» случилось внезапно: моя лучшая подруга родила и переехала в квартиру возле роддома. Второе произошло случайно: ничего не ведая, еще будущий муж взял квартиру в ипотеку. «Удобно», – сказала подруга.