Люди оказались вообще далеко от моих фантазий. Наполненная жизнью, наливная, сияющая, уверенная в себе Аня вдруг заболела анорексией и растаяла в какой-нибудь год. Нет, она выжила – но прежней уж никогда не стала. Другая моя подруга сошла с ума. Кто-то яркий засел в тихой домашней гавани. Мальчик Ваня, которого прочили в президенты, ушел в лес строить себе хижину – у него нашли шизофрению. Все рассыпались, стали обычными, я понимаю. В конце концов, почти все мы – дети из провинциальных малообеспеченных семей; с чего бы ждать от жизни подарков?
Но что-то детское во мне постоянно прорабатывает другие варианты для себя и для них; жизнь и мечта не могут расходиться так сильно. Гимн России смеется над нами: для мечты тут запланирован один простор, для жизни – совсем иной, больница, ПНД, «Пятерочка», паб с разбавленным пивом.
Мальчик кормит колбасой черепаху. «Сдохни», – шепчет он и улыбается.
Крошечный, весь состоит из злости. Черепаха укусила его на прошлой неделе. Кто-то подшутил, что пацан постепенно сам превратится в черепаху: шея станет морщинистой, горб вырастет по чуть-чуть. Как он кричал!
В гимназию я пришла из другой школы – такой, где изгоев вывозят в лес и заставляют копать могилу. Ну, в шутку. Там все время просили деньги на шторы, а штор никаких не появлялось. Было голодно и страшно. Физкультура еще пять раз в неделю.
Я пришла в кабинет к завучу
На выпускной мне сшили платье с корсетом, в котором я чуть не задохнулась. Маленькие креманки с салатом оливье. Песня Ивана Дорна «Стыцамен», проигранная семь раз за час.
Я не жалею о гимназии: в конце концов, ни с одноклассницами, ни с учителями я не держу связь. Я тоскую по ощущению праздника и тайны, которое всегда там было.
Райончик в Воронеже. Кусок земли, куда надо добираться в особенно неудобных пазиках, через лес, через какие-то раздолбанные мосты. Ездят туда обычно с теплыми сумками, в которых суп, пижама, книги Дарьи Донцовой – полный пакет заботы о слабом; всю инфраструктуру района составляет треугольник «роддом – больница – морг». Теоретически на «Электронике» можно провести всю жизнь, никогда не выезжая за пределы.
Одноклассница как-то позвала меня туда погулять. Был май, пахло костром, шашлыками. Мы сидели на бетонных блоках, и она рассказывала страшилки: на одну девочку вот тут упала береза, хоронили ее в подвенечном платье (южнорусский жуткий обычай). Обсуждали тоннель – общеизвестную страшилку: будто бы под землей между больницей и моргом прокопан тоннель, по которому возят трупы. Одноклассница моя облизывала пальцы от чипсов и страшно вращала глазами. На прощание она так расчувствовалась, что дала мне переписать новый диск Павла Воли «Респект и уважуха».
Это был единственный мой веселый визит – до и после меня привозили в «Электронику» на скорой. Помнила я мало: было больно, больно, больно, БОЛЬНО. Разрывали живот последствия старой операции, в кишках тогда сосредоточивалась вся моя сущность, душа, если хотите, и я превращалась в обезумевшего, отупевшего раненого зверя.
День на пятый боль уходила. До того санитарочки, которым родители совали купюры, делали уколы обезболивающего пополам со снотворным. Я засыпала невпопад, и ничего мне не снилось – а открыв глаза часа в три ночи, маялась до утра. Думала всякое, смотрела в окно.
В больницах нет занавесок, вот что. Голые окна слепо лупятся на соседнее здание – а там здоровые сильные люди, защищенные мягкими шторами. Пьют чай, спят крепко, целуются. А мы? В палате было шесть коек, но каждый плавал в своем одиночестве, выяснял отношения с телом-предателем. Что тебе другие люди, когда с собственным телом не договориться, когда оно подводит, мешает, причиняет адские муки? Даже бог тут не пригодится, он устраняется будто. Предписывает только не трогать тело, не избавляться от него, дефектного.
Так вот, день на шестой я сидела ночью в коридоре и ела творожок «Агуша» – единственное, что мне разрешали. В другом конце коридора вдруг выкатилось что-то белое, громыхала накрытая простыней каталка. Санитарочка остановилась у грузового лифта. Меня в нем тоже как-то возили на процедуры, но никогда не накрывали, а уж тем более с головой. Так я пойму, что страшный тоннель к моргу, вероятно, и вправду существует.