И вот мы сидим на кухне, рядом лежит маленький новый человек. Внезапно я чувствую чей-то взгляд: из кухни видны странные голые окна, подсвеченные электрическим светом. Здание большое, несуразное, как корабль.
– Что это? – спрашиваю я. – Больница?
– Ну да, – отвечает Лера. – С этой стороны, а слева – роддом, чуть дальше – морг.
Бессонные ночи, когда я рассматривала дом напротив со счастливыми людьми, которые ничего не знают обо мне и моем страдании. Выходит, теперь я оказалась по ту сторону. По счастливую, мирную сторону, где пахнет детской смесью, где есть свобода – и иллюзия того, что ты властен над своим телом. От смерти к жизни, примерно так.
Под нашими ногами из тоннеля стягивались в морг тела – маленькие из роддома, старые из больницы. Никто, кроме сопровождающих санитаров, еще не ходил в обратном направлении. «Душегубка».
Я передернула плечами и закрыла шторы.
Играет грустная и мягкая мелодия,
Я, выброшенная впервые из дома, познала тогда ностальгию в полной мере. Зимними ночами долго смотрела самые идиотские сериалы (но русские), ела торт «Наполеон» (русское). В Эстонии не происходит ничего. Мы смотрели с русскими подругами на окна моста, всегда одни и те же, и мечтали о всякой ерунде. Иногда к нам присоединялись грузинки. Мы пили чай и обсуждали мальчиков. От тоски мы все навертели влюбленностей. Я выбрала мальчика, похожего на Сергея Бодрова, – вот как скучала.
Когда я вернулась в слякотный русский февраль, то рыдала. Уже к марту мне снилась ратушная площадь, вся в цвету, и колокол нежный, и как я бегу на занятия с цветком; опершись на стол, курит профессор N; а потом вечерняя круговерть лиц на улице Рыцарской, в подвальном баре «Размазня»,
В шестнадцать лет сбылась мечта: у меня появилась своя комната. Родители наконец купили квартиру, и мы переехали на соседнюю остановку. Переезд был в феврале, и весь январь я ходила под окна будущего дома: когда, когда же? Там стояла очень красивая резная скамеечка, вся в снегу. Я так мечтала, изо всех сил. Я счастлива была.
Комната была вся зеленая поначалу, в страшных обоях. Мне купили угловой шкаф для одежды, поставили страшненький компьютерный стол. Постепенно все переменилось, и комната вдруг застыла в лучшем своем качестве. Я приезжаю год от года, я пишу эти строки здесь – и приветствует меня музей вещей. Выпускное платье, подвенечный наряд, портрет, сделанный другом, шар хрустальный.
Маникюрщица моя, Тоня, когда слышит эту теорию, начинает повизгивать и гоготать:
– Сидишь мне тут лечишь! Никогда в жизни не усядешься ты на жопе ровно. Не такой ты человек.
Чем больше оставленного, тем больше сладкой ностальгии позади. Чем дольше сидишь в желанной тихой комнате, тем больше разочаровываешься и хочешь на волю.
Дождь и какой-то избыточно черный вечер. У светофора меня встречает женщина с фиолетовыми глазами. Ее зовут Наталья, она сдает мне квартиру в маленьком дворике-палаццо. Муж Натальи гордится кондиционером: он показывает, как нагреть квартирку. «Будет Ташкент!» – обещает он.
Мы в Тбилиси. Я смеюсь.
Так начинается счастливый год моей жизни, хотя и безумный. Помню еду: хинкали из доставки, которые мне просовывал в окошко курьер, бесконечная консервированная кукуруза и шоколад. Я странно спала, странно гуляла, встречала много людей. Квартира казалась то маленькой, то слишком дорогой, то слишком шумной. Часто отключали электричество, или воду, или газ – а то и все сразу. Тогда я сидела, как парализованная, под одеялом и злилась на весь мир. Я и представить не могла, что будет мне сниться Авлабар: армянский базар, вечная дорога через мост, странный ухажер, имени которого не помню: он провожает меня вниз по лестнице, увитой плющом, он просит поцеловать – а я не делаю, я не хочу, я не люблю просьб. Я хожу в белом пальто по Тбилиси и скучаю по другим землям: иногда по России, а иногда по еще не изведанным. Поет мне Ираклий Чарквиани:
«Иракли лавд Кетато соу факин мач[87], – рассказывает мне дружок, скручивая джойнт[88]. – Пока он был в другой комнате, Кетато перетрахалась со всеми его корешами. Наверное, он знал, но делал вид, что не знает. А потом умер от передоза. Но он ебаный гений, этот Чарквиани, Мепе – царь».