Стаев пытался разглядеть выражение на ее лице, но оно терялось во мгле, и только в глазах вспыхивали блики от свечей.
– И потом… – добавила женщина в черном. – Моей дочери в этом лесу нет.
Стаев содрогнулся от спокойствия и уверенности, которые звучали в интонациях богатого обертонами контральто. Он повернулся в сторону леса, разглядывая неровный край горизонта, выделявшийся на фоне неба. Текст странной записки возник перед глазами: «Не ищите… Бесполезно…»
– Откуда вы знаете? – спросил Стаев.
Но Рады уже не было ни рядом, ни поодаль. Она как будто растворилась во тьме. Да и приходила ли она вообще? Снова охватило неприятное ощущение ирреальности, но только на этот раз оно было куда сильнее. Показалось, что все это – дневники Альбины, ее демонстративное самоубийство в сушилке, экскурсия, записи в дневнике и автобиография Шайгина вместе с рисунками, письмо на немецком – заранее срежиссированный спектакль, куда помимо их воли втягиваются и другие люди.
Стаев окинул взглядом сбившихся в круг родителей. Пламя свечей колыхалось, на лицах родителей подрагивали тени, а они продолжали бормотание. И в какой-то момент показалось, что они напевают: «И мой сурок со мною…»
«Чего же они хотят? Чего добиваются?» – подумал Стаев.
Наверху сверкнуло. Горсть холодных капель упала с неба. Люди поднимали головы, выходя из религиозного транса, моргали и мотали головами. Стаев успел поднырнуть под ветви раскидистого карагача, прежде чем дождь набрал силу. Родители бросились вверх по косогору. Один за другим погасли огоньки, и тьма стала почти непроницаемой. Дождь полил стеной, обильно окропляя землю. Шуршали трава и листва, колыхались ветви, сквозь шипение струй воды переговаривались люди.
– Да что же это такое! – с надрывом вскрикнул женский голос.
Дождь оборвался неожиданно, словно наверху закрутили кран. Шипение растворилось в других звуках. Шлепали капли, скатывающиеся с листа на лист, чавкала земля под ногами, впитывая неожиданный дар небес, и где-то в вышине кричала ночная птица, то ли призывая к чему-то, то ли предупреждая о чем-то. Родители все стояли, сжимая потухшие свечи и смахивая свободной рукой влагу с лица.
– Не расстраивайтесь, – говорила женщина в платке, улыбаясь. – Вы только не расходитесь… Я сейчас.
– Все будет. И не раз. Но потом, – неуверенно сказал женщина в белом халате.
– Ага! Держи карман шире! – ответил ей грубый мужской голос.
– Да пошло все…
«Браток» вышел из-под дерева. Он отбросил свечку и зашагал вверх по склону. «Жженый» бросил: «Идем!» – и тоже принялся подниматься. За ним последовали объемная дама и женщина в синем халате и остальные рабочие. В лагерь, в теплые корпуса, где их ждали ужин и мягкая постель!
– А как же дети-то? – прошепелявила старушка в красной шляпке.
«А действительно, как же дети? – подумал Стаев. – У них нет даже курток. Они босиком и в одном нижнем белье. А ночью станет еще холоднее».
«С ними уже ничего не может случиться», – произнес голос Шайгина в голове у следователя.
Следователь вышел из-под дерева, приняв за шиворот холодный душ, и побрел без всякой цели вдоль по склону, сбивая капли с полегшей травы. Из темноты донеслось бормотание двух мужских голосов и одного женского. Нога Стаева пнула пустую пластиковую полторашку.
– Ексель-моксель, – проскрипел мужчина, и во тьме тусклым огоньком на миг вспыхнула золотая фикса. – Кто тут колобродит?
Разговоры тотчас стихли, а потом сиплый дискант прошипел:
– Эй, браток! На пивцо не добавишь?
Стаев двинулся дальше. Впереди из темноты выступило белое пятно. Через несколько шагов оно превратилось в небольшую беседку. Еще до того, как в поле зрения возник перекинутый через перила пиджак в мелкую клетку и «Тетрис» на ступенях, темнота ожила энергичной возней под ритмичные вздохи на два голоса. Несмотря на полумрак, глаза различили стройные белые ноги, обхватившие обнаженный мужской торс.
«Ну люди! – думал Стаев, огибая беседку слева. – Как их понять? Как постичь? В конце концов, пусть делают, что хотят. Главное, не мой, слава богу, не мой ребенок оказался в этом чертовом десятом отряде! Когда дочь вырастет, ни за что не отдам ее в лагерь. Даже в самый классный, даже в самый дорогой. А ведь пройдет пять лет, и начнется: папа, а можно туда? а я хочу это! а почему? А еще через пять лет и спрашивать не будет».
Стаев остановился. Кромешная тьма окружала его со всех сторон. Небо едва проглядывало сквозь плотную завесу ветвей. Над самым ухом тонко и пронзительно запищала флейта. Поначалу казалось, что звучит тот самый бетховенский «Сурок». Потом Стаев уловил какой-то другой мотив, очень знакомый, пробуждающий в душе смутные образы и ощущения.
