– Ну ты тварь!
«Браток» скривил губы, оскалился, а его пьяные глаза налились кровью. Он поставил ногу на первую ступеньку и одним движением выхватил из-за спины нож-бабочку. Лезвие сверкнуло серебристой иглой. Рука ушла назад в длинном замахе. Снова раздалось громкое и мерзкое «тинь-тинь». И тут хлестко ударил по ушам грохот пистолетного выстрела.
Эхо пронеслось по лагерю и дрожало в воздухе еще полминуты. Динамик на столбе звякнул, и на землю посыпались пластмассовые обломки. Радио затихло. «Браток» замер с занесенной рукой. Родители будто окаменели. А опер сжал в руке пистолет и проговорил:
– Тихо, ребята!
От выстрела Раскабойников вздрогнул и вышел из ступора. В следующий же момент он без размаха ткнул большим кулаком в изрытую оспинами харю «братка». Тот выронил нож и схватился рукой за лицо. Цепляясь другой за перила, он опрокинулся на бок в клумбу с бархатцами и застонал.
Толпа работяг издала изумленное «А-а-а!». «Жженый» сделал шаг назад, и остальные работяги тоже попятились. Только Лонина не сдвинулась с места и продолжала стоять на прежнем месте и смотреть твердо.
– Все? – спросил Раскабойников, глядя на «зэка». – Восстание закончилось. И мальчика с флейтой не понадобилось.
«Зэк» оскалился, присел на корточки и опустил голову. Татуированные кисти повисли как плети. Тускло сверкнула желтая искра меж губ. Снова стало тихо. Было слышно, как чирикают воробьи на крыше и скрипит старая сосна за углом. В клумбе копошился, пытаясь встать, пьяный «браток».
– А теперь… – снова заговорил Раскабойников.
– Э-э-эй!
Со стороны центральной аллеи прилетел протяжный крик, заставивший всех обернуться. По дорожке, размахивая руками, бежал длинноволосый парень. Задники сандалий-плетенок шлепали его по пяткам, а лохматые патлы развевались на ветру.
– Там тетка повесилась в душевой, – выпалил парень. – Эта… в синем халате.
Раскаленный день стал еще душнее. Солнечный свет слепил глаза. Чириканье птиц сделалось невероятно громким, а ветер обжигал кожу. Родители затихли, боясь пошевельнуться, как будто это могло еще больше навредить, нарушить некое шаткое равновесие. Кто-то нервно хохотнул. На него не обратили внимания, но смех повторился. Люди расступились, освобождая дорогу лысому громиле Устонину.
– Аха-ха-ха! – выдавал он с растянутой на пол-лица улыбкой. – Я тож хочу в лис! Хочу к своей дочурке! Ахах-ха-хах! Хочу схорониться и пропасть. Аха-ха-ха.
Устонин вломился в кусты и побрел вперед, не разбирая дороги. Его безумный смех разносился по лагерю еще какое-то время.
Дальше все складывалось благополучно. Максима и Леночку отпустили. Они вышли из неожиданного испытания целыми и невредимыми. «Братка» отвели в медкорпус, где ему сделали перевязку. Остальные родители выслушали гневную речь Стаева, извинились и разошлись по корпусам. «Зэк» куда-то пропал. Следователь велел найти его и взять под стражу.
Разобравшись с родителями, Стаев отправился на место нового происшествия. Впрочем, тревога оказалась ложной. Женщина в синем халате оказалась вполне живой. Тонкая веревка не выдержала веса и почти сразу же оборвалась. Неудачную суицидницу откачали лагерные фельдшерицы, а через полчаса ее вместе с лысым громилой увезла «Скорая». Другая машина прибыла за майором Кимом, который находился без сознания.
Из душевой Стаев проследовал в главную вожатскую потолковать с Ктырем. Координатор поисков был бледен и находился в состоянии, близком к прострации. Он подходил к карте, смотрел на нее, снова садился за стол, опять вставал и брел к окну. На вопросы следователя отвечал невпопад.
Поисковики обшарили все вокруг Орлиной горы. Следов детей найдено не было. Теоретически отряд можно было провести до реки, посадить в лодки и увезти, но, во-первых, к воде подойти было невозможно из-за топкого берега, а во-вторых, их бы обязательно увидели с лодочной станции на другом берегу у деревни Веселовки.
– Остается еще один способ: улететь на бесшумном вертолете, – предложил Стаев. – Абсурдно, конечно. Но других вариантов у меня нет.
– У меня тоже, – отозвался Ктырь и опустил голову.
Они посидели в молчании. Через десять минут Стаев поднялся, но тут в вожатскую ворвалась счастливая и растрепанная Яна. За нею вломился Симченко-старший. Замдиректора по воспитательной работе крепко держал за запястья двух мальчишек лет двенадцати (один чернявый и коротко стриженный, а другой – белобрысый и лохматый). Оба имели понурый вид, но держались независимо, вызывающе, как пойманные партизаны.
– Вот! – объявила Яна. – Авторы подкинутой записки. Сами признались. Даже тетрадь нашли, откуда они листок вырвали. И почерк сравнили.
Следователь глянул на мальчишек. Они стояли плечом к плечу, злые и упрямые, без всякого раскаянья в глазах.
– Зачем вы это сделали? – спросил Стаев.
– Просто… – белобрысый глянул в сторону и шмыгнул носом. – Пошутить хотели.
– Пошутить?! – Стаев нахмурился и упер руку в бок. – Я тогда тоже пошучу. Можно? Говорите, кто вас надоумил? Кто велел написать записку? Шайгин? Или старик с седой бородой? Отвечайте! А то пойдете соучастниками! Оба!
