Алексей Акулинин снова был в Петропавловске, слишком долго он путешествовал по восточным землям, пора было уже и возвращаться в столицу. Зимой ехать по бескрайним просторам Сибири было быстрее, и он собирался на последних осенних кораблях добраться до Охотска и дальше до весны доехать до Урала. А пока он, проживая в доме наместника, собирал записи о своём путешествии, читал Большой А́тлас Восточных земель Российской империи, ещё называемый Палласовым а́тласом.
Сия книга произвела настоящий фурор в мировом научном сообществе и просвещённых кругах, что привело к усилению образа России как страны безграничных чудес, территорий и возможностей. Рисунки на Большом А́тласе были выполнены искусно и в цвете, бумага была толстая, переплёт отделан золотом, а стоимость его была просто астрономическая. Был ещё и Малый А́тлас, который делался на более дешёвой бумаге, рисунки были чёрно-белыми, переплёт простым, и хотя он тоже стоил большие деньги, но книга расходилась по всей Европе как горячие пирожки.
Панину государь прислал Большой А́тлас в подарок, а тот не отказал Алёше в просьбе дать ему его почитать. Молодой человек внимательно изучал чудесную книгу, смотрел на замечательные картины, которые рисовали художники экспедиции, а перерисовывали лучшие мастера Санкт-Петербурга, на карты, читал описания туземцев, природы, зверей и растений и вспоминал, вспоминал…
Однажды он пошёл прогуляться по городу, на набережной увидел странную для Петропавловска картину: на низеньком постаменте, вдалеке от всех храмов, сидел очень большой, но сильно исхудавший огненно-рыжий человек, безвольно привалившись к стене дома и бессмысленно глядя перед собой. Рядом с ним стоял порожний горшок из-под консервов, в который прохожие бросали монеты.
— Кто это, Миша? — удивлённо спросил Алёша у хорошо ему знакомого адъютанта наместника, проходившего мимо.
— Это Тимоти О’Брайен, святой человек. — со вздохом ответил тот, — Ирландский переселенец. Его историю все знают, видимо, кроме тебя, Алёша. У него была семья — жена и пятеро детей. Жена и трое малышей умерли ещё там, на Британских островах, сынок на корабле — англичане же ирландцев, как скот, везут…
Он приплыл в Петербург с одной маленькой дочкой, но девочка хворая была, врачи сказали не жить ей. Но он вёз её всю дорогу, хотел, чтобы она увидела новую Родину, выхаживал. И дочка его умерла прямо как они сошли на берег… А он тронулся. Теперь, что делать с ним, никто не знает — православного бы при храме приветили, а он-то католик! Вот и сидит здесь, его Степан Торошка, трактирщик, приютил. Половые его утром приносят, вечером уносят…
— Что? — удивился Акулинин, — Где же это сказано в Писании, что католикам помогать нельзя?
— Так владыка Серафим запретил. — меланхолично ответил офицер, — Он человек новый, его только прислали, с ним наместник ссориться не захотел.
— Так… Миша, а наместник-то у себя?
— Нет, с утра отплыл на Матвеев остров с инспекцией.
— Куракин за старшего?
— Он самый! Пойдёшь правды искать?
— Обязательно, Миша! Обязательно!
Куракин был у себя. Внимательно выслушал Алёшу, поморщился, словно лимон надкусил. Сейчас же пригласил епископа и шипел на него, сверкая злыми глазами. А тот сжимал губы и упирался, дескать, нехристь — не положено, и всё тут. Так и ушёл уверенный в собственной правоте. Куракин, после его ухода, выругался, что для него было совершенно неестественно, и сказал:
— Не сможет он у нас! Здесь люди разные, одних туземцев безбожных сколько племён! Не выйдет у него ничего. Прямо сейчас напишу в Иркутск архиепископу Тихону! Как могли такого упёртого сюда назначить, удивляюсь! Вот владыка Арсений, царство ему Небесное, человек был, или вот игумен Агапий… М-да…
— А с ирландцем-то этим что делать?
— Так… В городе сейчас отец Фома, келарь[6] Богородице-Симуширского монастыря. Игумен Иосиф такого тоже не попустит. Давай-ка отца-келаря побеспокоим…
Через три часа два дюжих монаха подхватили сидящего рыжего безумца и потащили с собой к монастырскому кораблю, ожидающего их в гавани.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Июль был очень неудачным месяцем для французского флота. Сначала в Вест-Индии Д’Эстен совершил малоуспешную попытку захвата Барбадоса, где его встретил свежеприбывший английский флот. Байрон справился с первой задачей, заставив противника отступить.
А Д’Орвилье[7]… Объединённая испано-французская эскадра под его командованием была почти в два раза больше флота Родни, задачу французские флотоводцы поставили себе самую малую — взять пролив под контроль, но всё закончилось катастрофой. Родни просто вдребезги разнёс врага.
Союзники оказались полностью не готовы к сражению, среди экипажей бушевали болезни, припасов было совершенно недостаточно, да ещё и наладить управление эскадрой Д’Орвилье не смог. Английский адмирал умело воспользовался всеми слабостями противника и у острова Уайт[8] нанёс французам грандиозное поражение.
