Мы сидели перед камином, единственным оставшимся в Петергофском дворце — слишком уж сложно было протапливать эти прожорливые чудовища, от которых, когда их не топили, жутко веяло холодом. Не для нашего климата это европейская блажь, в России лучше печи, да и такую красоту научились у нас делать, что даже иностранцы завидовали. Только вот игра открытого пламени, да потрескивание горящих поленьев заставляли меня сохранять этого последнего представителя европейской роскоши у себя.
Сейчас камин был очень к месту, мы сидели втроём, освещаемые светом огня в очаге, и не спеша пили горячий малиновый сбитень. Я, Катя, мой старый учитель и друг Григорий Николаевич Теплов. Он выбрался из своей работы, в которую ушёл с головой и которой посвятил остаток жизни, принеся мне на рассмотрение проект Большого уложения — свода всех законов государства нашего. Эти четыре толстенных тома, напечатанных и переплетённых в типографии Университета, были очень важны для Империи, но мне слишком дорог был сам Теплов.
Григорий Николаевич тяжело болел, но работал без остановки, готовил проекты кодексов, которыми он мечтал вписать своё имя в историю. Даже сотрудники Законного приказа не выдерживали его темпа, но Теплов не сдавался ни на миг. И вот сейчас он был готов представить мне свой труд. Но я не желал ни под каким видом сразу приниматься за бумаги, я хотел, быть может, в последний раз побыть с ним рядом, оказать ему внимание, которое, я точно знал, порадует моего давнего друга.
Я слушал его когда-то на редкость сильный голос, превратившийся в старческий шёпот, смотрел в его всё ещё горящие глаза, который теперь покраснели и стали слезиться, держал его за дрожащую руку и рассказывал, рассказывал. Теплов улыбался, тоже много говорил, Катя смеялась, словно колокольчик звенел…
Он, действительно, умер уже через две недели, дождавшись только моего решения о подготовке Уложения для предварительной публикации. Манифест о принятии нового свода законов вышел только через полгода, когда его изучили в приказах и губерниях. Имя его действительно стало нарицательным. Я постарался, чтобы Большое уложение также было известно как Тепловский кодекс.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Вот, мне кажется, вполне достойное место, чтобы мы могли спокойно поужинать. Держит трактир мой старый знакомый Степан Солуха, у него всегда свежайшая волжская рыба, а уж насколько он великолепно готовит, м-м-м! — Зыков даже прищёлкнул пальцами от восторга.
— Иван Борисович, зная Ваш гастрономический вкус, можно быть уверенным, что мы отведаем нечто весьма изысканное! — усмехался пышнобородый мастер Монетного двора Черноногов, устало глядя в окошко колымаги, везущей их по улицам Нижнего Новгорода, где они пребывали уже пятый день, выискивая следы неведомых портачей[5].
— Я бы даже сказал, что нас там ожидает нечто совершенное, коли уж сам великий подполковник Зыков рекомендует это место! — балагурил третий член их команды неунывающий розовощёкий поручик Гомон, присланный самим Метельским.
— Ну, друзья мои, я думаю, что после недели питания коврижками и сбитнем нам любая приличная еда покажется манной небесной! — тоже засмеялся Зыков. Они действительно сильно устали, выискивая следы авторов этой опасной аферы, вытаскивая всё новых и новых её участников, но никак не находя главных персонажей. Слишком уж хитро действовали эти затейники, меняя лица, костюмы и собственные роли.
— Я бы всё же рекомендовал отправиться к губернатору, — ворчал Вернер, уже немолодой чиновник, приставленный к ним на месте, — У него и кухарь самый лучший, и честь великая…
— Так Стёпка бывший губернаторов повар и есть! Ушёл он на вольные хлеба, уже второй год, как ушёл! — смеялся Зыков.
За разговорами доехали быстро, вышли возле трактира, большого, почему-то зелёного здания с новёхонькой, с иголочки, вывеской — «Трактир Зелёный берег».
— А что за зелёный берег-то? — удивился Гомон.
— Так жена у Стёпки-то из ирландских переселенок, вот он и… — пустился в объяснения Зыков, пока они входили в широкие двери, которые охранял зверообразный, обряженный в ярко-красные одежды трактирный слуга. Прямо здесь, откуда ни возьмись, к ним выскочил дородный дорого одетый мужчина и с ходу пал в ноги.
— Иван Борисович! Счастье-то какое! Радость-то какая!
— Степка! Степан Гаврилович! Побойся Бога! Вставай давай! Немедля! А то обижусь!
— Иван Борисович! — Солуха бодро вскочил и повёл гостей куда-то в сторону от основного зала, — Что же Вы заранее не сказали, что к нам в город приехали? Уж я бы расстарался! А уж Агафьюшка-то моя обязательно в ножки бы Вам, благодетель наш, кинулась!
— Степан Гаврилович! Ещё раз услышу от Вас что-то подобное, обещаю, ноги моей не будет в Вашем заведении!
Их посадили в отдельный кабинет, по своему убранству не сильно уступавшему иному богатому дому. Хозяин заведения клятвенно пообещал для столь дорогих гостей готовить самолично. Блюда и напитки были действительно превосходны, даже ворчун Вернер оценил искусство Солухи. Однако спокойно закончить ужин им не дали.
