Сначала раздался дикий грохот, потом через толстые стены до них донеслись крики, а следом вбежал сам хозяин трактира. Вид у него был изрядно помятый: белый чистейший балахон, в котором славный повар готовил, был порван и облит пахучими соусами, под глазом у него красовался наливающийся небесной лазурью огромный синяк.
— Иван Борисович! Христом Богом… Помогите! Разорят они меня! Воистину по миру пустят!
— Степан! Успокойся! Говори связано! — Зыков разом сбросил с себя всю расслабленность от плотного ужина и лёгких вин, его товарищи тоже подобрались, а Гомон даже достал и стал снаряжать пистоль, с которым он не расставался.
— Так Васька Косухин с Осипом Спасовым уже пятый день гуляют, а сейчас давай трактир ломать! Я уже за всеми послал — и за приставом, и за владыкой Мефодием, и за солдатами! Только пока они придут, купчины-то весь трактир по брёвнышку разнесут! Спасите меня от разорения! Христом Богом… — и хозяин снова принялся валиться на колени.
— Стёпка! — зарычал Зыков, — Прекрати! Васька меня хорошо знает, разберёмся.
— А этот Спасов кто такой? — прищурил левый глаз Гомон.
— Так лошадьми торгует, серебряный пояс, из австрийцев он…
— Сдаётся мне, знакомы мы с ним! — оскалился поручик и убрал так и не заряженный пистоль, — Веди, Вергилий[6]!
В большом зале творилось чёрт знает что. Разломанная мебель, содранная обивка, осколки посуды, пробитая стена, в которой словно гигантский слон застрял один из комодов, второй сейчас пребывал в слегка подвешенном состоянии. Его сжимал над своей головой огромный человек в порванном кафтане с удивительно красным лицом, напротив него стоял, будто его брат-близнец, столь же большой и краснолицый, только замахивался он тяжеленным дубовым столом.
— О! Поглядите-ка! Василий Демидыч! — Зыков вышел в зал и с нарочитым удивлением уставился прямо на гиганта с комодом, — Васенька, ты же обет дал владыке Епимаху? А Марья Мелентьевна-то как поживает?
Эффект от его слов был поразительным, Косухин вытаращил глаза, распахнул в немом крике рот и тихонько выронил комод. Тем временем Гомон уверенно подошёл ко второму драчуну и улыбнулся. Последствия были не менее удивительными, тот просто рухнул на колени, удерживая стол по-прежнему над головой.
Битва носорогов завершилась, слуги начали приводить зал в порядок, а Солуха горестно хватался то за голову, то за сердце, глядя на дыру в стене.
— Чего буянили-то, Вася? — спросил Зыков у робко жавшегося в угол Косухина.
— Дык, Иван Борисович, мы же с Осипом удачно расторговались — солнечное масло да полотно цесарцам продали. Вот, решили отпраздновать…
— В Нижнем-то Новгороде? — удивился Зыков.
— Так я же обет дал, а вот здесь зашли в Зелёный берег и уже не удержались…
— Ох, Василий… А подрались-то чего?
— Да, Осип сказал, что у моей Марьюшки рука тяжёлая…
— Ох, Василий-Василий! — вздохнул Зыков.
— Только, Иван Борисович, не позорь меня, как тогда! Хошь, на колени стану! — чуть не заплакал гигант, — Как вспомню, что меня через полгорода за ухо к владыке вёл! До сих пор надо мной все потешаются!
— Не стану. Тебя и так Марья Мелентьевна накажет, да и владыка этого не оставит…
Купец застонал и, обхватив голову руками, стал горестно раскачиваться.
— Василий, расплатись с хозяином. Дай ему столько, сколько он попросит! — строго сказал Зыков и пошёл к поручику, увлечённо разговаривавшему со вторым бузотёром.
Оказалось, что Гомон уже вытаскивал того из передряги. Ещё в Витебске, отставной австрийский кавалерист, бывший тогда Иосифом Спасовичем, сцепился с целой шайкой местных татей, и, если бы не поручик, скорее всего, был бы убит.
Конфликт завершился вполне полюбовно, и теперь компаньоны, горестно вздыхая, отсчитывали облегчённо утиравшему пот хозяину ассигнации.
— А ну, стой! — внезапно взвыл Черноногов, кинулся к ошалевшему от неожиданности Косухину и буквально вырвал у него из рук пачку денег, — Они это, Иван Борисович! Они! Тати!
Опознал опытный мастер поддельные купюры даже в руках человека в нескольких шагах от себя. Два ещё не протрезвевших купца снова попали в оборот. Скрывать они ничего не собирались и сразу признались, что ассигнации получили от управляющего домом губернатора Никифора Сомова, который пил вместе с ними больше суток и уехал буквально несколько часов назад.
А Солуха уверенно подтвердил, что его старый знакомец, действительно, заходил в его заведение с целью отобедать стерляжьей ухой по рецепту хозяина, к которой имел давнюю страсть, и попал в самый центр пьяного купеческого угара. Отбивался он от зелена вина́, отбивался, но всё-таки не выдержал и упился просто до положения риз.
