— Ох, Гриша! — ткнул я его по-дружески кулаком в грудь, — За то, что ты сотворил — хоть золотую! Смотрю и дивлюсь. Чудеса вокруг, помню, что здесь было раньше. Отчёты видел, но такого всё же не ожидал… Собор-то когда закончите?
— Ну, дело здесь небыстрое. Строить непросто, потом ещё украшать… Думаю, лет пять ещё надобно! — даже скривился, будто от боли, он.
— Не грусти, Гриш. В Москве вон до сих пор не достроили, а когда начали…
— А всё же… Хотелось бы, чтобы мечты осуществлялись быстрее!
— Куда же быстрее, Гриша? Мог ли ты подумать всего лишь лет десять назад, что будешь строить города, расселять сотни тысяч людей и возводить храмы?
— Но, Павел, всё же! Исполним эти мечты, выдумаем новые!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Довольно высокий худой человек с совершенно седыми волосами и сильно изуродованным лицом сидел на скамье возле моря и смотрел на воду. Волны медленно накатывали на берег и также не спеша отскакивали обратно. Погода была солнечная и тихая, но жары не было. Человек сидел так уже несколько часов, смотря на воду и почти не шевелясь. Молодые дубки за его спиной, казалось, тянули к нему свои ветви, спеша обнять его и успокоить, но дотянуться не могли.
Полный уже немолодой врач в своём белом форменном балахоне и белой же круглой шапочке подошёл к сидящему так тихо, что тот дёрнулся, когда доктор присел с ним рядом.
— Всё грустите, Иосиф? — пришедший сказал это с такой участливостью, что седой, несмотря на возникшее у него раздражение от непрошенного вмешательства в его раздумья, всего лишь печально улыбнулся ему.
— Грущу, Константин Фёдорович. — голос его был неуверен, а в его речи слышался явный акцент.
— Не стоит, мальчик мой! Не стоит! Вы ещё молоды, челюсть и кости лица вполне срослись и Вы можете нормально жить. Зачем грустить?
— Я всегда был красив и ловок, а сейчас… Я урод? — пациент говорил очень медленно, словно по капле выдавливая из себя слова.
— Ловкость Ваша и сейчас никуда не исчезла, стоит только Вам снова попробовать заняться хотя бы гимнастикой, а не сидеть целыми днями…
— Но красота? Доктор, я же был любимцем женщин! Ни одна не могла пройти мимо меня, не потеряв покой и сон! Я же всегда был Ружичка! Кто же я теперь?
— Иосиф… Мне сложно понять это… Я никогда не был красавцем и не пользовался успехом у слабого пола. Но мне нравилась медицина. Всегда… — врач вздохнул и тоже устремил свой взгляд на море, — Я думал, что судьба моя, в отсутствие богатых родителей, да и родителей вообще… Я был младшим сыном, да и остался сиротой ещё в самом начале обучения. Я понимал, что жену мне не найти и уже и не думал об этом. Только медицина!
— Но ведь…
— И вот, — врач словно не заметил попытки больного вмешаться в его монолог, — я лечил бригадира Сытина. У него ямщик не справился с возком, путешественнику просто поломало ноги. Сложно было очень. Я вправлял кости ему много раз, но заставил его ходить. А его дочь, Лизонька… Она захотела стать моей женой. И Батюшку своего заставила… Я говорил ей, что уже не молод, не красив, не знатен, не богат! Но она твердила, что я самый прекрасный королевич, которого только могла она вообразить на свете, и мечта её стать моей супругой.
Я думал, что она это из благодарности. Отказывался от её любви, даже хотел постриг принять. Но Лиза была столь настойчива… Уже вот восемь лет прошло. Четверо деток у нас. Счастье моё всё смотри на меня влюблёнными глазами, и я не могу представить ни минутки жизни своей без её любви.
Спросите меня, зачем я такое Вам говорю? А всё просто! Не смейте опускать руки, молодой человек! У Господа на Вас свои планы! Пусть лицо Ваше уже не столь ровно, как было, пусть седина осыпала Ваши волосы, но Вы ещё молоды и полны сил! Я сделал всё, что мог — исправил Вашу челюсть, вернул Вам жизнь с нормальной пищей и внятной речью, а император даровал Вам чин и пенсию. Вы теперь можете самостоятельно решать, что и как Вам делать.
Вы можете воплощать Ваши мечты, и я не верю, что все Ваши помыслы были только вокруг женщин. А та, что ждёт Вас, полюбит Вас и в таком облике, дорого́й мой Иосиф!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Как же мне было хорошо с мамой, Гришей и девочками. Я мог часами выдумать развлечения для сестёр и играть с ними, гулять с мамой, выпивать с Потёмкиным и купаться, смеяться, путешествовать. Общение с ними словно бы освобождало меня от оков обязанностей и гнёта ответственности. Катя видела это, и её будто бы придавливало горечью и ревностью.
Она понимала, что с ней я не могу настолько расслабиться, оставить где-то в стороне заботы и быть только с ней. Это её ещё больше огорчало, она грустнела и тускнела. Мне было больно, но поделать я ничего не мог. Мама, да и Гриша тоже, видели всё это и пытались помочь мне, но к женитьбе я готов всё ещё не был.
