Причиной этой слабости была общая ситуация в Азии. Во-первых, противостояние турок и персов под Багдадом разрешилось самым неожиданным образом — трагически для всех. Чума поразила противостоящие армии. Эпидемия в условиях антисанитарии и крайней скученности войск была страшной. Тысячи людей умирали от жуткой болезни. Персы вынуждены были отойти к Кербеле, а османы ушли совсем далеко — к Мосулу[5].
Багдад остался брошенным, умирающим городом, где с чумой никто не боролся. В результате он оказался разорён полностью, и уже никогда бывшая столица одной из самых могущественных империй мира не смогла вернуть себе былой блеск. Иран и Турция сильно ослабели.
Во-вторых, в государстве Дурранийцев, будущем Афганистане, после смерти великого Ахмад-шаха[6] началась гражданская война, племена пуштунов решили опять делить власть. Маратхи, в свою очередь, внезапно не обнаружили перед собой в северной Индии противника и перешли в наступление, захватывая Пенджаб[7] и Синд[8], которые они потеряли после поражения при Панипате[9]. Конфликты, которые усилились в их государстве в результате победоносных завоеваний на севере, привели к тому, что армия, осаждавшая Бомбей, в середине июля внезапно снялась и ушла в неизвестном направлении.
Но между тем противоборство с Голландией началось для британцев крайне успешно. Войну они объявили очень неожиданно и без каких-либо предварительных переговоров. Несколько сотен голландских торговых судов не успели даже узнать о начале войны, когда их захватили враги. Миллионы и миллионы гульденов потеряла республика. Военный флот Нидерландов был не очень хорош, но была опасность, что он может ещё более укрепить франко-испанскую армаду, и англичане решили нанести главных удар именно против них, пока французы не опомнились.
Порты Республики были полностью блокированы. Потери для торговли, причём не только Нидерландов, были чудовищными. Голландцы просили военной поддержки везде, просто скуля от финансовых потерь. Но при этом они сильно опасались, что французы могут и оккупировать их, чтобы предотвратить захват территории и флота соседа противниками. Но никто не желал вступаться за них: северные страны, в том числе и мы, не собирались влезать в войну, а французы всё ещё копили силы.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Поеду-ка я, Татушка! Пора уже. Отцу Лаврентию и матушке Леониде к тому же до ночи хочу гостинцы занести. — муж говорил так просительно и забавно, что его супруга прыснула в кулачок.
— Ох, Ваня! Заскучал без власти? Поскорее бы в село, поскорее бы волостью управлять, да? — Татта откровенно смеялась, и муж вскочил из-за стола, схватил её в охапку и принялся кружить её по комнате. Маленький Севка, проснувшись от шума, кинулся к родителям крича:
— И меня покружи, и меня покружи!
Отец схватил и его, мальчик весело смеялся, жена тоже, сам Иван счастли́во улыбался. Да уж, теперь, когда он сделался выборным волостного собрания от крестьянской курии, жизнь стала веселее и интереснее. Сложно, конечно, но ощущение, что ты можешь изменять судьбы людей, словно давало ему крылья.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Собрание созывали по просьбе уездного агронома, который хотел создать у них в волости Императорскую станцию обработки земли. Без одобрения выборных станцию строить было никак нельзя, только они могли подтвердить, что люди будут пользоваться её услугами, да и расходы на строительство пойдут уже из их средств.
С этого года часть налогов, собираемых в волости, оставались на её нужды, и вот мастер-землевед просил на эти средства начать устроение общественного заведения. Лошадей и инструмент предоставит казна, а вот здания для них надлежит строить самим. Долго он рассказывал да объяснял, чтобы люди поняли пользу от его предложения.
Выборных в собрании было трое — от казённых крестьян, от дворян, да отец Лаврентий. Полагались ещё агроном, врач, да исправник, но их-то пока в волости не было, так что всё решали втроём. Помещик Трушин, обладатель звучного имени Полуэкт, всё нетерпеливо поёживался, морщился, да в конце не выдержал:
— Чего мы сидим здесь, да слушаем? Не знаем, что ли, что дело нужное? Давайте решим уже!
— Полуэкт Васильевич! Вы уж уважьте закон-то! Положено, не менее дня думать — будем думать! — ласково усмехнулся отец Лаврентий, — Да и Ваша Марфа Тимофеевна под присмотром у матушки. Леонида говорит, что родит она нормально, не волнуйтесь!
— Уж Вы, отче, попросите матушку повнимательнее! Первенец у нас! А матушка Леонида повитуха известнейшая! Вон даже в наместничестве её знают!
— Не волнуйтесь, Полуэкт Васильевич! Ступайте лучше к Тимошке, он Вас, небось, заждался. Редкий Вы у него гость, который его разносолы попробует и поймёт.
