Но вскоре волна отхлынула. Все так же шумел мотор, тихо переговаривались между собой преступники, легонько качалось на воде наше плавучее средство. Мои мысли перестали путаться, в голове стало очень ясно, и я отчетливо поняла: в этой ситуации нельзя безвольно ждать помощи от отца. Кое-что зависит и от меня. Я решила трезво оценить обстановку. Да, их как минимум двое, а я одна. Но наверняка у меня есть свои преимущества. Вот только какие? Они сильнее, их больше, у них катер и, может быть, оружие, а я... Я валяюсь у них под ногами бесформенным кулем. Я представила себя со стороны: серый мешок на полу, из которого торчат тонкие ножки в витых босоножках, — жалкое зрелище!
И тут меня осенило: они ведь сейчас вряд ли думают о том, что это существо в мешке — дочь мента, которая, можно сказать, выросла под разговоры о похищениях и заложниках. Это мой плюс. А еще я в последнее время научилась неплохо притворяться, врать, при необходимости, наверное, смогу упасть в обморок или отчаянно зарыдать. Уже неплохо, — приободрилась я. И с этой минуты решила очень внимательно прислушиваться к разговорам моих похитителей, а также к любым другим звукам, которые слышу, чтобы ориентироваться в ситуации и, если представится возможность, обернуть ее себе на пользу. Мужики меж тем почувствовали себя спокойнее и заговорили громче. Я отметила, что один из них повторяет «екть» на каждом шагу. То и дело слышалось: «Аккуратнее, екть!», «Дай зажигалку, екть, курить охота», «Не понял, екть!» и так далее. У второго был какой-то зудящий голос. Слов я почти не разбирала, но интонация была мерзкая, будто он недоволен всем на свете. «Екть» нравился мне больше (если такое возможно сказать о человеке, который тебя похитил), он казался более позитивным. Еще один, как я поняла, находился на палубе. Он только раз рявкнул оттуда: «Подходим!» И катер тут же сбавил ход. Я поняла, что высаживаемся мы в безлюдном месте, потому что никто и не подумал связать меня или предупредить, чтобы не смела кричать. Поэтому я не кричала и не вырывалась.
— Посмотри, она там в сознании, екть?
— Не, притихла просто, видать, в шоке пока, — прозудел, слегка приоткрыв мешок, второй.
— Давай на выход, мадемуазель Полина, — радостно пригласил меня Екть, будто речь шла об увеселительной прогулке. Я покорно поднялась и пошла, отметив про себя, что моя версия о связи похищения с отцом подтверждается — они меня знают.
Я шла по скрипящей гальке минут пять, все время в гору. Это явно был частный дом у моря. Меня втолкнули внутрь, заставили подняться по лестнице на второй этаж и ввели в какое-то помещение.
— Сними с нее мешок, екть!
С меня стянули тряпку, и я увидела перед собой длинную узкоглазую небритую физиономию — это был тот самый парень, который прятался на заднем сиденье «девятки» и втащил меня в салон. Ектя я разглядеть не успела, но за рулем сидел точно не он. Тот был тощий, с блеклыми серыми глазами на сером лице, а этот, насколько я успела заметить, довольно плотный, загорелый, а глаза у него карие. Впрочем, долго рассматривать мне не пришлось, оба похитителя тут же удалились.
— Отдыхай, мадемуазель Полина, — сказал на прощание Екть, и я услышала, как поворачивается ключ в замке.
Я прошлась по комнатке. Три шага в одну сторону, четыре — в другую. Обои на стенах изодраны полосами — будто котенок упражнялся в заточке когтей. Покрытый коричневым линолеумом пол прожжен в нескольких местах. Единственное окно зарешечено и закрыто снаружи ставнями, так что прекрасным видом цветущего сада насладиться не получится. Летом, наверное, эту клетушку сдают рублей за пятьдесят в сутки, вряд ли кроме кровати здесь поместится что-то еще. Но для меня не поставили и кровати, из «предметов роскоши» — только серый мешок на полу, тот самый, который скрывал меня от нескромных взглядов в течение всего путешествия.
Я подошла к двери и увидела в ее нижнем углу дыру размером с двухрублевую монету. Приложив к ней ухо, я стала слушать. Внизу копошились похитители. Там, похоже, были кухня и комната — периодически мужчины перекрикивались довольно громко и, судя по топоту ног, ходили из одного помещения в другое.
Узкоглазый говорил неразборчиво, речь сливалась у него в одно сплошное жужжание. Отчетливо он выговаривал слова, только когда ругался. А ругался Зудящий на какого-то Петро, который то ли денег им не доплатил, то ли чего другого недодал. То и дело слышалось: «З-з-з-з... Петро, гад, еще говорит мне: «Какие, мол, основания у тебя в моих словах сомневаться? Разве, мол, я тебя когда подставил?» З-з-з... Тварь!»
— Заткнись, екть, — вдруг прервал его Екть и ответил на телефонный звонок: — Да. Нет. Она в шоке, похоже, но говорить может. Нет, пальцем не тронули, все гладко прошло. Да, хорошо, сейчас. — Я услышала приближающиеся шаги и отпрянула от двери.
