Увидев в руках у Корантена шкатулку, молодая графиня взмахнула хлыстом и подбежала к нему так быстро и так яростно стегнула его по рукам, что вещица упала на пол. Лоранс схватила ее, швырнула в огонь и с угрожающим видом загородила собою камин, прежде чем агенты полиции оправились от изумления. Обжигающее пренебрежение во взгляде девушки, выражение ее бледного лица и презрительный изгиб губ – все это оскорбляло сыщиков больше, нежели аристократическое высокомерие, с которым она осадила Корантена, словно ядовитого гада. В добрейшем дʼОтсере взыграло рыцарство: кровь прилила к его щекам, и он пожалел, что при нем нет шпаги. Слуги задрожали от радости – хоть кого-то из этих проходимцев настигло заслуженное возмездие! Однако ее вскоре задушил страх: на чердаке до сих пор громко топали жандармы. «Сыщик» – слово энергичное, со множеством смысловых оттенков, которые сами агенты полиции отлично различают, ведь публика так и не удосужилась изобрести отдельные наименования для всего многообразия характеров этих «аптекарей», чьи снадобья востребованы при любом правительстве. Сыщик любопытен и замечателен тем, что никогда не сердится; он наделен христианским смирением священника, привычно сносит презрение и им же отгораживается от простаков, которые его не понимают; оскорбления разбиваются о его медный лоб; он идет к цели, словно животное, чей крепкий панцирь проломит разве что пушечное ядро, – и, опять-таки как животное, приходит в ярость, когда броня, которую он считал непробиваемой, поддается. Удар хлыста стал для Корантена (если забыть о боли) тем самым пушечным выстрелом, пробившим в панцире брешь; исполненный презрения жест молодой аристократки унизил его не только в глазах присутствующих, но и в своих собственных.
Что касается провансальца Пейрада, тот бросился к камину и получил от Лоранс пинок; не растерявшись, он схватил пнувшую его ногу и дернул ее вверх, принудив девушку из стыдливости упасть в кресло, в котором она в тот вечер дремала. Бурлеск посреди всеобщего ужаса – увы, подобные контрасты в нашей жизни не редки. Пейрад обжег руку, когда сунулся за шкатулкой в огонь, но все-таки достал ее, поставил на пол и сел сверху. Все эти маленькие происшествия случились очень быстро, никто не проронил и слова. Оправившись от боли, Корантен схватил мадемуазель де Сен-Синь за руки, удерживая ее в кресле.
– Не вынуждайте меня, прелестная гражданка, применять к вам силу, – проговорил он с присущей ему уничижительной любезностью.
Когда Пейрад накрыл собой шкатулку, приток воздуха естественным образом прекратился и огонь погас.
– Жандармы, сюда! – крикнул он, не меняя нелепой позы.
– Обещаете вести себя смирно? – дерзко поинтересовался у девушки Корантен, подбирая кинжал. Угрожать оружием графине он не стал – это было бы ошибкой, и серьезной.
– Тайны, хранящиеся в шкатулке, не касаются правительства, – отвечала Лоранс, и вид ее при этом был столь же печален, как и голос. – Когда вы прочтете эти письма, то, невзирая на всю свою наглость, устыдитесь, что сделали это! Впрочем, нет, разве вы знаете, что такое стыд… – добавила она после паузы.
Взгляд кюре, обращенный к графине, умолял: «Во имя Господа, угомонитесь!»
Пейрад встал на ноги. Днище шкатулки от прикосновения с горячими угольями сильно обгорело, и на ковре под ним образовалась рыжеватая подпалина. Крышка обуглилась, стенки растрескались. Пейрад, эта гротескная пародия на Муция Сцеволу[55], который только что принес в жертву полицейскому божеству по имени Страх свои оранжевые штаны, взялся за боковые стенки шкатулки и открыл ее, как книгу. На сукно ломберного стола выпали три письма и две прядки волос. Пейрад уже хотел подмигнуть Корантену, но тут заметил, что волосы светлые, но разных оттенков. Корантен оставил в покое мадемуазель де Сен-Синь, подошел к столу и взял сложенный листок, из которого выпали пряди.
Лоранс тоже встала и приблизилась к сыщикам.
– О, читайте вслух, себе в наказание! – сказала она.
И поскольку полицейские продолжали безмолвно водить взглядом по строчкам, девушка прочла следующее:
