Робер дʼОтсер не замечал этих любовных перипетий. Не подозревал он и о чувствах своего младшего брата к Лоранс. Что же касается его собственного отношения к графине, то ему нравилось подтрунивать над ее кокетством, ибо он не делал различия между этим досадным недостатком и желанием нравиться. Такими же ошибочными были его представления обо всем, что касалось чувств, хорошего вкуса и изысканного воспитания! Стоило этому «человеку Средневековья» появиться на сцене, как Лоранс, сама того не замечая, отводила ему роль простака; она забавляла своих кузенов, дискутируя с Робером и шаг за шагом заманивая его в дебри рассуждений, откуда было не выбраться глупости и невежеству. Остроумные розыгрыши и шутки, в которых главным правилом было доставить жертве удовольствие, удавались ей как нельзя лучше. И все же, несмотря на грубость нрава, Робер в эти прекрасные месяцы – ставшие счастливыми для братьев де Симёз и Лоранс – не обронил ни единого резкого слова, которое, возможно, помогло бы решить сердечную дилемму. Он был поражен искренностью обоих братьев. Вне всяких сомнений, Робер понимал, как это невыносимо трудно для женщины – удостоить своим расположением одного, в то время как другой будет лишен его и, конечно же, огорчится; и как каждый из близнецов радуется всему хорошему, что случается с его братом, хотя для другого это хорошее может стать поводом для душевных терзаний. Пиетет Робера великолепно характеризует эту ситуацию, которая, несомненно, решилась бы куда проще в эпоху, когда миром правила вера и понтифик мог вмешаться и своим вердиктом разрубить гордиев узел этого редчайшего феномена, граничащего с самыми непостижимыми тайнами. Революция заставила эти юные сердца с новым пылом обратиться к католической вере, и религиозные убеждения лишь обострили кризис: величие характеров сказывалось на всех решениях и поступках. Стоит добавить, что никаких недостойных поступков со стороны двух братьев и Лоранс ни г-н и г-жа дʼОтсер, ни кюре с сестрой не ожидали.
Драма эта, не выходя за пределы семейного круга, где каждый безмолвно наблюдал за ее развитием, разворачивалась так стремительно и в то же время так медленно, таила в себе столько неожиданных удовольствий, неприметных баталий, неоцененных преимуществ, обманутых надежд, мучительного ожидания, отложенных на потом объяснений и безмолвных признаний, что коронация Наполеона прошла для обитателей шато-де-Сен-Синь незамеченной. Отрадой и поводом отвлечься была для них охота: утомляя тело, она лишает душу возможности плутать по опасным просторам грез. Лоранс с кузенами совершенно забросили дела, ведь каждый день теперь был полон волнующих событий.
– Откровенно говоря, не представляю, кто из этих влюбленных любит сильнее, – сказала однажды вечером мадемуазель Гуже.
Адриан, который в это время находился в гостиной вместе с четверкой игроков в бостон, побледнел и бросил взгляд в их сторону. С некоторых пор он жил только ради удовольствия видеть Лоранс и слышать ее голос.
– Думаю, графиня, – отвечал кюре. – Она – женщина и отдается любви всей душой.
Вскоре в зал вернулись Лоранс, близнецы и Робер. Принесли свежие газеты. Убедившись в неэффективности заговоров, организуемых на территории противника, Англия вооружала Европу против французов. Поражение у мыса Трафальгар[59] расстроило один из самых виртуозных планов, рожденных человеческим гением: разгромив Британию, император рассчитывал отблагодарить Францию за избрание на престол. Военный лагерь в Булони только-только свернули, и Наполеон, численность войск которого, как обычно, уступала противнику, намеревался дать сражение на тех европейских землях, где он еще ни разу не был. Весь мир следил за развязкой этой кампании.
– О, на этот раз он падет! – сказал Робер, дочитав статью до конца.
– Против него брошены все силы Австрии и России, – подхватил Мари-Поль.
– И он никогда не воевал в Германии, – добавил Поль-Мари.
– О чем идет речь? – спросила Лоранс.
– Об императоре, – отвечали все трое.
Графиня бросила на своих почитателей пренебрежительный взгляд, который заставил их смутиться и обрадовал Адриана. Не избалованный вниманием обожатель жестом выразил восхищение; в его глазах читалась гордость – уж его-то мысли занимала только Лоранс.
– Ну, что я говорил? Любовь заставила ее забыть о ненависти, – шепотом произнес аббат Гуже.
