То был единственный, первый и последний, упрек, заслуженный братьями; но в этот момент их чувства действительно уступали по своей силе чувствам кузины, которая два месяца спустя из беседы г-на дʼОтсера с сыновьями узнала о поразительной победе Наполеона при Аустерлице. Верный своим замыслам, г-н Отсер, этот достойнейший дворянин, желал, чтобы его сыновья поступили в армию; служить они, разумеется, будут в своих офицерских чинах и еще смогут сделать блестящую карьеру. Однако в шато-де-Сен-Синь в большей чести были роялистские убеждения: молодые дворяне и Лоранс лишь посмеялись над предусмотрительным стариком, который словно предвидел грядущие несчастья. Осторожность, быть может, не столько добродетель, сколько своеобразная рассудочность (если только можно объединить эти два понятия); но, бесспорно, наступит день, когда физиологи и философы призна́ют, что наши чувства являют собой своеобразную оболочку живого и всепроникающего действия, порожденного разумом.
В конце февраля 1806 года, когда мир между Францией и Австрией был уже заключен, пожилой родственник, который ходатайствовал об исключении господ де Симёз из эмигрантских списков и которому впоследствии еще не раз предстояло на деле доказать свое доброе к ним отношение, бывший маркиз де Шаржбёф, чьи владения простирались от департамента Сена-и-Марна до Оба, приехал в Сен-Синь в коляске с кожаным откидным верхом и без переднего сиденья, которая в те времена уже считалась старомодной и насмешливо именовалась «полуберлиной»[60]. Когда эта жалкая колымага свернула на ведущую к шато мощеную дорогу, его обитатели, которые в это время как раз обедали, не смогли сдержать улыбок; но, узнав старика, чья лысая голова показалась в окошке, г-н дʼОтсер назвал его по имени, и все встали, чтобы приличествующим образом поприветствовать главу рода де Шаржбёф.
– Нехорошо, что он нас опередил, – сказал маркиз де Симёз брату и дʼОтсерам. – Нам самим следовало съездить и поблагодарить его.
Одетый на крестьянский манер слуга, сидевший на высоких козлах, прилаженных к кузову кареты спереди, сунул хлыст в чехол из грубой кожи и спешился, чтобы помочь маркизу выйти; но Адриан и младший из близнецов сделали это раньше: расстегнули медные застежки, скреплявшие полог фартука, и извлекли почтенного старца из экипажа, несмотря на его возражения. Сам маркиз считал свою желтую полуберлину удобнейшим и прекрасным во всех отношениях средством передвижения. Его слуга, которому взялся помочь Готар, уже расседлывал пару крепких лошадей с блестящими крупами, привычных, вне всякого сомнения, к полевым работам так же, как и к хождению в упряжке.
– И вы не испугались холода? Вы – герой, мсье, каких сейчас не встретишь, – сказала Лоранс, беря пожилого родственника под руку и провожая его в гостиную.
– Ну не вам же, молодым, навещать скучных стариков, – не без лукавства отвечал гость, и это был упрек юным родственникам.
«Зачем он приехал?» – недоумевал дʼОтсер-старший.
Г-н де Шаржбёф, красивый старик шестидесяти семи лет, носил пудреную прическу под названием «крыло голубя» – с буклями и косицей, убранной в специальный «кошель для волос», – и светлые кюлоты. Его маленькие тонкие ножки были обтянуты узорчатыми чулками, зеленую суконную охотничью куртку украшали золоченые пуговицы и брандебуры. Белый жилет слепил глаза густым золотым шитьем. Вся эта пышность, до сих пор пользующаяся популярностью у многих стариков, была ему к лицу (которым он, кстати, походил на Фридриха Великого). Де Шаржбёф никогда не надевал треуголку, чтобы не стереть слой пудры, нанесенный в форме полумесяца на лысину. Гость опирался на тросточку с набалдашником в виде вороньего клюва, которую вместе со шляпой удерживал в правой руке с изяществом, достойным Людовика XIV. Сбросив шелковую душегрейку, этот почтенный старец устроился в кресле, поместив тросточку и треуголку между колен, – это была поза, секретом которой владели лишь самые искушенные царедворцы времен Людовика XV; она оставляла свободными руки, чтобы поигрывать табакеркой – безделушкой, ценной во все времена. И действительно – маркиз извлек из жилетного кармашка, прикрытого клапаном с вышитыми на нем золотыми арабесками, богатую табакерку. Взяв понюшку, он не менее очаровательным жестом пустил табакерку по кругу, ласково взирая на присутствующих и убеждаясь в том, что ему в этом доме рады. Догадался старик и о том, почему молодые эмигранты не спешили засвидетельствовать ему свое почтение. Всем своим видом он словно бы говорил: «Что ж, когда у молодежи на уме любовь, ей не до визитов!»
– В ближайшие несколько дней мы вас не отпустим! – сказала ему Лоранс.
