Едва различимый Зов тонкой иглой прошил сердце, и оно сжалось от тоски. Это было странное, позабытое ощущение. Могучий зверь развернулся и побрел назад. Ему непременно нужно было распознать направление, маячок или метку, которые могли бы помочь отыскать кинувшего Зов. Тело дрожало, требуя движения. Бежать, искать, рыть землю – что угодно, лишь бы не бездействовать.
Замерев на мгновение и глухо рыкнув, он, наконец, обнаружил то, что нужно. Из-под когтей в разные стороны полетели комья земли, когда одним большим прыжком медведь сорвался с места. Он несся по едва уловимому следу. Отголоску. Стону. Обрывку сна. По темной шерсти искрами пробежал обжигающий холод. Теперь он знал, куда ведет его Зов.
Глухой мерный стук отдавался острой болью в висках и ушах. Тошнота накатывала при малейшей попытке двинуться. Приходилось морщиться и терпеть. Сознание возвращалось ко мне урывками. Правый бок, на котором я лежала, подтянув колени к груди, занемел и замерз. Плечо было неестественно вывернуто из-за вытянутых вбок и вверх рук. Невыносимая ломота в теле вырвала меня из пучин вязкого безмыслия. Разрозненные обрывки чувств, неясные блеклые воспоминания… Собрав крохи сил, я попыталась пошевелить рукой и тут же зашипела от острой боли в запястьях. Слезы застилали глаза. Опустив тяжелую голову к плечу, я попыталась вытереть лицо о ткань футболки. Малейшее движение порождало новую волну боли. Сдавлено ругаясь, я с трудом села и осмотрелась, пытаясь оценить, насколько глубоко я влипла. Тусклое освещение и тяжелая голова не позволяли сориентироваться, но то, что удалось рассмотреть, не добавило оптимизма.
Надо мной нависал дощатый темный потолок, с которого стекала вода, собираясь у края гнилой деревяшки и с ритмичным стуком падая большими каплями вниз. Вода сочилась из земляных осклизких стен. По мокрому боку и одежде я догадалась, что лужа собиралась именно подо мной. В центре помещения стоял кривой низкий стол с разными ножками. На нем располагался единственный источник света – миска с растопленным жиром и плавающим в нем зажженным фитилем. За столом угадывалась широкая лавка и угол, завешанный узорчатой тканью. В комнате кроме меня не было ни души. Это немного успокоило: у меня есть время спокойно подумать, что делать дальше. В голове в унисон сердцебиению бухал колокол. Переждав, пока грохот немного отступит, я попробовала подтянуть к лицу связанные руки. Запястья и предплечья крепко перехватывала волокнистая склизкая веревка. Однако как я ни старалась освободиться от этих пут, они лишь сильнее впивались в кожу. Не придумав ничего умнее, я вцепилась зубами в один из узлов. В рот брызнула мерзкая тухлая жижа. Спазмы скрутили пустой желудок, заставив меня пригнуться к полу. Отдышавшись и отплевавшись от горечи, я приподнялась, стараясь рассмотреть, куда крепилась эта веревка, но она терялась за кругом света.
Прижавшись лопатками к земляной стене, я уперлась стопами в пол и попыталась встать. Ноги не хотели слушаться, пятки скользили по влажному полу, и я несколько раз плюхалась обратно в лужу. В конце концов, мне все же удалось выпрямиться. На радостях от своей маленькой победы я резко тряхнула головой, отбрасывая пряди с мокрого лба, однако мои старания были вознаграждены очередной вспышкой ослепительной боли и погружением в вязкую темноту.
Повторное пробуждение ожидало меня уже на другом боку. Не иначе как для симметрии. На этот раз я не стала открывать глаза и вставать, лишь слегка поменяла положение, ослабляя натяжение веревки. Дождь усилился. Я прислушалась: в его умиротворяющем уютном звуке чудилась тонкая мелодия хрустального шелеста мельчайших каплей и еле слышного перезвона колокольчиков. Я погрузилась в дрему, растворяясь в волшебных звуках дождя. В нежный мотив вплелся тихий голос. Слов было не разобрать. Он успокаивал, убаюкивал, обнимал меня теплым коконом. Каждая клеточка тела откликалась на его колыбельную. В тот момент для меня не существовало ничего более родного на свете, чем эта песня. По щеке скользнула светлая слезинка.
Противный резкий скрип вырвал меня из сладкой дремы. Песня не прекратилась, но все ее волшебство пропало. Кто-то напевал хрипловатым голосом:
«Спи, мой сладкий, засыпай.
И у ночи будет край.
Вся ложится детвора,
Не до игр до утра.
Слышишь, вот крадется Дрема,
Он приносит сны в ладонях.
И к тебе пришел, малыш.
Вдох, и ты уж крепко спишь…»
Я разглядела темный женский силуэт, выделявшийся по ту сторону стола. Девушка, покачиваясь и опустив голову, самозабвенно выводила старую песню. Я вспомнила, как эту колыбельную мне и младшему брату пела бабушка, и ее исполнение было наполнено любовью. Однако из уст незнакомки милый сердцу напев нагонял на меня жуть. Ткань в углу комнаты была сдвинута, но рассмотреть, что скрывалось в нише стены, мне не удавалось.
Фитиль больше чадил, чем давал света, и сидевшая позади него Оксана казалась ожившей тенью. В том, что это была именно она, я ни капли не сомневалась и с ужасом ожидала, когда она заметит, что я пришла в себя.
