Не имела она представления и о времени. По логике, было около часа пополудни, но из-за густых облаков казалось, что уже смеркается. Из-за угла вывернула машина, осветила ее фарами, и она вздрогнула. Память перенесла ее в ту февральскую ночь в Глазго, когда она стояла на Фуллартон-роуд под проливным дождем, и в голове так же роились мрачные мысли после очередной проигранной битвы с редакторами из-за Дэмиена Барбера. Ее коллеги не были заинтересованы в публикации материала о сексуальном насилии и расследовании в отношении человека, который, по их словам, сделал так много хорошего для города. Человека семейного. Ходили слухи, что в будущем он мог претендовать на место в Холируде, а реклама его процветающего бизнеса регулярно появлялась на страницах газеты. Раньше таких опасений по поводу разоблачения врача из Партика не возникало.[34]
Фрейя помнила, как стояла тогда на краю тротуара под таким же холодным дождем. Она закрыла глаза, и яркий свет приближающихся фар показался ей странно успокаивающим, когда упал на веки, и ей хотелось, чтобы кипящий мозг угомонился, хотя бы на мгновение.
Как и тогда, усталость пробирала до костей. Эмоции и адреналин улетучивались, и, как это всегда бывало, злость и отчаяние уступали место чувству вины и смущению. Как, черт возьми, она собиралась объяснить все это Кристин? Фрейя задрожала, когда дождь коснулся ее кожи. Нужно было срочно найти укрытие.
Она углядела открытое кафе через дорогу от причала, с которого автомобили заезжают на паром «Нортлинк». В этот час зал ожидания паромного терминала пустовал, следующий рейс отходил только вечером. Да и то, если позволит погода. В кафе было тихо, лишь несколько человек сидели у больших окон. Фрейя приметила место в глубине зала, подальше от всех остальных. Несмотря на непогоду, здесь было светло: на стенах висели старые черно-белые фотографии городского пейзажа в рамках, украшенных китайскими фонариками или золотой и серебряной мишурой. На одном из снимков была запечатлена площадь, где Фрейя когда-то встретилась с Олой и Гарри Дональдсоном, – на скамейке перед будкой спасателей расположилась компания стариков, и в одном из них она узнала оркадского писателя Джорджа Маккея Брауна, который жил неподалеку от этого места. Площадь находилась совсем рядом с кафе, так что Фрейя, вероятно, могла бы увидеть ее из окна. Но она не стала утруждать себя поисками другого прибежища. В этом городе было мало мест, которые не вызывали бы плохих воспоминаний, а она нуждалась в кофеине. На самом деле ей хотелось поехать домой и лечь спать, но она не могла позвонить Тому и рассказать о случившемся: он бы лишь запаниковал. Господи, это только ее второй день, и вот где она оказалась.
Она заказала латте на овсяном молоке. Женщина за стойкой предложила ей присесть и сказала, что сама принесет заказ. Фрейя выбрала столик в углу, вытерла глаза рукавом, надеясь, что они не выглядят слишком красными и опухшими, и сунула руку в карман. Ей нужно было отвлечься. Она нащупала сложенный внутри конверт, и в голове промелькнули уже знакомые мысли. Может, потому она так остро отреагировала на слова Джилл? Не проявление ли это аутизма? Когда все чувства разом захлестывают тебя и выплескиваются истерикой? Но опять же, если письмо не подтвердит диагноза, тогда как все это понимать? Неужели она просто-напросто взрослая женщина, которая не знает, как справляться с жизнью и своими эмоциями? Это не те вопросы, на которые ей хотелось немедленно искать ответы, поэтому она оставила письмо в кармане и вытащила дневник Олы.
Она не собиралась его красть. А если и украла, то неосознанно. Он просто оказался там, где оказался, когда в комнате Олы она засунула руки в карманы. Она подумывала о том, чтобы вернуть его, но вряд ли нашла бы в себе силы снова встретиться с Бет. Ей вообще никого не хотелось видеть. Фрейя провела большим пальцем между страницами, наблюдая, как они раскрываются. Конечно, читать это в ее нынешнем состоянии было равносильно пытке, но любопытство взяло верх. Быстро пролистав примерно две трети тетради, она обнаружила, что записи обрываются. Ее пальцы дрожали – отчасти от холода, но в основном от волнения, – и листать становилось все труднее, но она все-таки отыскала последнюю исписанную страницу. Запись была сделана девятого сентября, более чем за три недели до убийства Олы и Лиама:
