Чья-то рука коснулась ее ноги, и Орка рывком проснулась. Она вскочила, потянулась к кинжалу на поясе, а потом увидела улыбающееся лицо Торкеля.
– Ты храпела громко, как медведь, – сообщил он.
– Ха, не тебе об этом говорить, – сказала она, опускаясь обратно на стул.
Огонь все еще мерцал, Брека и Весли сидели под столом.
Брека что-то вырезал ножом из куска дерева, болтая с теннуром.
– Думаю, пора нам похрапеть в мягкой постели, – сказал Торкель.
– Ага, – хмыкнула Орка, вставая и потягиваясь.
И все занялись вечерними делами. Брека собрал пустые тарелки и сковороду, нагрузил свою маленькую тележку и вытащил ее наружу, чтобы отвезти посуду к ручью и вымыть. Весли взмахнула крыльями и уселась сверху на груду тарелок, и Орка с Торкелем последовали за ними в темноту.
Каждый из них зажег факел и понес с собой. Брека отдал свой Весли, чтобы та светила ему по дороге. Торкель отправился к воротам, чтобы проверить засовы и замки, а затем, как обычно, обойти ферму вдоль забора. Орка направилась в сарай, вставила факел в железный крепеж, прикрученный к дверям, а затем начала заниматься пони. Она потратила некоторое время на то, чтобы вычистить его конюшню и наполнить сеном кормушку. Закончив, она дала пони горсть овса из конопляного мешка и почесала ему голову, пока он жевал.
Когда Орка ушла, забрав с двери сарая факел, она увидела, что все остальные уже закончили свои дела. Она пересекла открытый двор и вошла в дом. Огонь все еще мерцал в очаге, слабо горел, освещая комнату янтарными бликами. Брека уже лежал в кровати, укрывшись шерстяным одеялом, а Весли свернулась калачиком на полу рядом с ним. Орка присела на корточки рядом с сыном и с минуту наблюдала за ним: лицо бледное и неподвижное, грудь поднимается и опускается в медленном, ровном ритме. На шее у него висел деревянный кулон на кожаном шнурке. Меч, небольшой, но тщательно вырезанный, с трехлопастной рукоятью и изогнутой крестовиной. Орка фыркнула от смеха.
Он упрям. Он хочет научиться владению мечом и будет напоминать об этом каждый день. Это Торкель, должно быть, просверлил в нем отверстие и нашел кусок кожи на шнурок.
Она протянула руку и погладила сына по волосам, и Брека открыл глаза, большие и серьезные.
– Мне грустно за Морда и Лифа, мама, – сонно сказал он.
– Я знаю, – ответила Орка. – И я рада, что это так. Значит, у тебя большое сердце.
– Как они будут жить без своего папы?
– Ну, если они смогут контролировать гнев и не дадут убить себя в хольмганге, тогда они не будут голодать. Вирк хорошо их обучил; у них есть рыбацкая лодка и ремесло. Это то, что мы пытаемся сделать в качестве родителей. Учим наших детей, как выжить, когда нас не станет.
– Я не хочу, чтобы ты или папа умирали, – сказал Брека. Он моргнул, и глаза заблестели от внезапно навернувшихся слез.
«Это неизбежно. Смерть приходит за всеми нами», – подумала Орка, хотя и не сказала вслух. Просто сразу представила себе, как Торкель хмурится и смотрит на нее, как грозовая туча…
– Какими были твои мама и папа? – спросил Брека.
– Я почти не помню, – ответила Орка. – У меня есть обрывочные воспоминания о них, как листья, плавающие в луже. Улыбка моей матери, когда она расчесывала рыжие волосы.
Ее крики. Тыльная сторона руки отца…
– Сколько тебе было лет, когда они умерли?
– М-м. Десять-одиннадцать зим…
– Если ты умрешь, я никогда тебя не забуду, – сказал Брека, широко распахнув темные глаза.
– Я хотела их забыть, – пожала плечами Орка. – Я рада, что ты не чувствуешь того же.
– Мама, ты… – Брека запнулся и отвел взгляд.
– Что? – спросила Орка. – Вопрос лучше выпустить наружу, чем держать внутри.
– Когда мы отнесли тела Асгрима и Идрун в Феллур, тот человек, Гудварр, сказал, что ты дрожишь, сказал, что ты боишься его…
– Да, сказал, – призналась Орка, вспомнив, как маленький проныра стоял на ступенях бражного дома ярлы Сигрун и сопли капали у него из носа. – И что с того?
– Ты… испугалась? – спросил Брека.
Орка вспомнила чувства, охватившие ее, воспоминания о крови и смерти, холодную ярость, распространявшуюся по всему телу до кончиков пальцев, заставляя кровь стыть, а мышцы подергиваться. Это был страх своего рода. Не перед Гудварром, а перед тем, что она могла с ним сделать.
– Да, – сказала Орка. У Бреки опустились уголки рта.
– Страх – это не плохо, – продолжила Орка. – Как ты можешь быть храбрым, если не чувствуешь страха?
– Я не понимаю, – сказал Брека, нахмурившись.
– Храбрость – это когда ты боишься дела и все равно его делаешь.
Брека наморщил лоб, размышляя об этом, а затем медленно улыбнулся. Перевел взгляд, нахмурился и сел в кровати, протягивая руку через плечо Орки.
– Что такое? – спросила Орка, поворачиваясь.
Брека уже стоял на лежанке, приподнявшись на цыпочки и пытаясь дотянуться до паутины в изгибе балки. В ней застрял мотылек, хлопая крыльями, а из своего логова, скользнув по вибрирующей нити, вылез раздувшийся паук.
– Оставь их, Брека. Это путь природы. Это красный мир зубов и когтей. Птица ест мышь, кошка ест птицу, волк ест кошку и так далее. Ты не можешь изменить это.
