Я помогал ему во всем, что мы заранее обсудили, но, хотя и знал план, был до глубины души потрясен его исполнением. Казалось, руки врача летали и были в нескольких местах одновременно. В считанные мгновения Гален положил зажимы на сосуды обезьяны и кровь, прежде хлеставшая из несчастного животного, тут же прекратила изливаться. Ловкими и точными движениями Гален заливал нанесенные раны оксимелем — крепленым вином, усиленным добавлением меда в особых пропорциях. На морде обезьяны, пугающие своей человечностью муки, сменились тупым оглушением — это был шок.
Гален же, напротив, двигался невероятно быстро. Он уже не смотрел на толпу и не произносил ни звука — только сосредоточенно и методично работал в невероятном темпе, словно одна из сверхчеловеческих машин александрийского Мусейона. Вот он сводит концы раны друг с другом, закрывая брюхо обезьяны ее же тканями и накладывая шов, стежок за стежком. Хотя Гален ничего не комментировал — зрелище выглядело столь напряженным, что ни один из доброй сотни собравшихся слушателей не уходил и также не произносил ни звука.
Азиарх привстал в паланкине еще выше, чтобы не упустить ничего из этой кровавой истории. Властелин Азии — подобное даже он, вероятно, видел впервые.
Руки Галена все порхали над окровавленной обезьяной — стежки приближались к грудине. Один к одному, он клал их удивительно ровно — его пальцы гнулись под немыслимыми углами, а эта скорость… на миг моя голова закружилась. По лицу Галена крупными каплями лил пот. Его глаза сверкали, будто у одержимого. Казалось, он даже не моргал.
Я тщательно держал края раны, ассистируя. Закончив со швами на брюхе, Гален вновь вернулся к наспех наложенным лигатурам на разрезанных артериях и приложил все, одному ему известные усилия и приемы, чтобы сформировать из них что-то жизнеспособное. Затем раны были вновь промыты — кровь стекала со стола вперемешку с водой и крепленым вином, которыми он обильно заливал обезьяну из множества небольших, заранее расставленных амфор. Порошки из минералов и трав — обилие лекарств, пузырьков и притирок сбивало с толку, не поддавалось пониманию. Но объяснять было некогда — Гален вытаскивал обезьяну из объятий смерти, в которые сам же ее и толкнул.
Когда все было кончено — прошло, наверное, с полчаса. Гален стоял насквозь мокрый, залитый потом, кровью и вином. Тяжелая, пропитавшаяся тога неопрятно висела — кровь капала с нее на сандалии врача. Он тяжело дышал, стараясь восстановить дыхание и вызывающе глядел на толпу.
Врачи, аристократы, зеваки и сам Азиарх — все были здесь и потрясенно смотрели на этого безумца, готового бросить вызов устоям, толпе, авторитетам и самой смерти.
В следующий миг меня оглушил рев и грохот аплодисментов. Обезьяна шевелилась и дышала.
Азиарх пригласил нас встретиться с ним в его дворце, недалеко от храма божественного Траяна, спроектированного отцом Галена. Эта честь выпала нам на конец недели — властитель всех провинций Малой Азии был вынужден сперва закончить переговоры с несколькими посланцами из сената.
Видел бы меня мой отец! За последние месяцы я, Квинт — парень, которому едва стукнет двадцать лет, второй раз оказывался в обществе высокопоставленных магистратов имперской администрации — хозяев огромных пространств, состояний и людских масс.
Если я полагал, что дворец прокуратора Кипра выстроен роскошно и с размахом — я наивно ошибался, как неопытный мальчишка, каким в сущности и был. Пергамский дворцовый комплекс был больше его в несколько раз, торжественнее и роскошнее в десяток, ну а вкуса и изящества содержал в себе, по меньшей мере, в сотню!
Когда мы, сопровождаемые двумя закаленными ветеранами, взятыми в телохранители высшего магистрата, шли под сводами арок, украшающих коридор — я с интересом разглядывал изваяния, установленные особым образом, чтобы свет из располагающихся вверху и напротив окон падал под углом, подчеркивающим самые эффектные фрагменты. Во всем дворце скульптур было великое множество — несомненно, Азиарх любил искусство, а возможно был сведущ и в науках — то тут, то там я видел забитые пергаментными кодексами и папирусными свитками шкафы. Мраморные полы были устланы коврами, купленными в чужих краях. Наверное, у парфян[62] — я видел подобные на рынках в Александрии. Потрясающая работа — некоторые из таких вручную ткутся годами и стоят баснословных денег.
Возле массивных дверей, обитых серебряными пластинами, нас усадили и попросили подождать, пока Азиарх вызовет своих гостей. У меня появилось еще несколько минут и я посвятил их осмотру внутренних убранств.
Все в этом месте говорило, что цена не имеет никакого значения. Особенно мне запомнились люстры. Громадные, бронзовые, замысловато изогнутые, они хитрым образом могли спускаться почти к самому полу, а многочисленные дворцовые рабы ловко меняли в них догоревшие свечи, свернутые из пропитанного жиром папируса. Пока я разглядывал одну из них — нас пригласили войти. Гален оправил тогу, разгладив льющиеся драпировки, и мы шагнули внутрь.
