— Этот наглец вздумал бегать по рабыням, господин! Залез в соседское поместье и якшается там с одной помощницей кухарки — молодой девкой из каких-то северных краев. Может даже и тех же, откуда он сам. Сегодня с утра явился, представь только, перепрыгнул через забор и засел в кустах, прячась от меня! А когда я отправился поймать его с поличным — он попытался влезть на дерево и спрятаться в густой кроне, но я поймал паршивца за лодыжку! Что скажут люди, если увидят? — глаза управляющего пылали праведным гневом.
Гален попробовал нацепить на лицо выражение строгости, но я видел, что внимательно выслушав старика он сейчас с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться.
— Нога, стало быть, совсем зажила, не так ли, Киар? — Гален иронично уточнил у молодого кельта.
Он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. Широкий, плечистый, торс под туникой был крепок, а светлые прямые волосы, не мытые несколько дней, взъерошены ночными похождениями. Киар здорово отъелся за прошедшие с ужасного рудника месяцы.
— Да, господин. Спасибо, господин, вы спасли меня! — Киар смущенно покраснел.
— Хочешь ли ты отплатить мне за доброту тем, что соседи станут говорить — Гален плохо управляется со своими рабами?
— Нет, господин, никогда, господин.
— Перестань называть меня так через каждое слово! Как продвигаются его уроки, Филоник? Он учит новые слова?
— Он…ну, скажем, делает некоторые успехи. Но, надо сказать, куда большему он учится, что делает его речь беднее, у окружающих рабов. И рабынь — веско добавил старый управляющий.
— Не приносит плодов осенью дерево, что не цвело весной — помнишь ли ты о Телемахе, Филоник?
Управляющий растерянно пожал плечами.
Ну как же — юноша Телемах, искушаемый Венерой, воспитывается строгой Минервой, что приняла вид старца Ментора[65]… — продолжал Гален.
Филоник слушал, вспоминал и улыбка его становилась все шире. Он громко рассмеялся.
— Ну вот — бери пример с Ментора! А вообще, просто нагружай парня днем как следует — закончил мысль Гален. — Взгляни только, да он же силен как бык! Глядишь, ночью сил то и поменьше будет — врач усмехнулся.
— Это вряд ли, — шепнул он мне, так что ни Киар ни Филоник не слышали. — Он залезает на территорию Иоанниса? — голос Галена прозвучал уже строже.
Филоник кивнул.
— Будь аккуратен, Киар. Дело твое, но я знаю Иоанниса со времен, когда мой отец брал меня на переговоры. Тогда они сотрудничали по строительству. Иоаннис украл несметное число материалов, а в прошлом был нечистым на руку военным снабженцем. Я помню сам, да и отец рассказывал, что он всегда был жесток. Несколько раз я видел, как он калечил своих рабов, а мой отец, втайне, пытался им помочь.
Филоник покачал головой. Старик, проживший в поместье почти всю свою жизнь, знал это не хуже Галена и искренне волновался за своего нового питомца. Своей смышленостью и благодарной добротой он уже стал ему по-своему дорог. Слишком только был молод. Слишком бросался в глаза окружающих своей северной, необычной внешностью. Один глаз цвета морской волны. Другой — голубой.
Прежде чем допустить меня до пациентов, Гален обязал меня заучить клятву, авторство которой приписывали Гиппократу. Она не была обязательной, но в среде образованных греческих врачей хорошим тоном считалось произнести ее перед учителем, прежде чем браться за лечение людей. Много лет прославляя труды этого целителя с Коса, Гален не пренебрегал никакими элементами его наследия, хотя, говорили, эту клятву придумали уже позже, ученики Гиппократа. Впрочем, это не имело значения и, в один из вечеров мы, выбравшись за город, подготовились к моему посвящению.
— Клянусь Аполлоном[66] врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство… — Я произносил эти слова стоя перед зажжённым костром. Закатное солнце обагряло траву, опускаясь за кромку на горизонте. Внизу раскинулась долина реки — место для вступления во врачебные круги своего первого ученика Гален выбрал потрясающе живописное. — Клянусь считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и, в случае надобности, помогать в его нуждах. Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…
Гален внимательно и серьезно смотрел на меня, одобрительно кивая. Для него слова клятвы не были пустой формальностью.
— В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, несправедливого и пагубного. Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена. Преступлю же ее и да будет мне, давшему клятву ложную, все обратное этому…
