Под конец, ощутив торжественность и нравственную глубину момента я почувствовал, как увлажнились мои глаза.
Я стал врачом.
Быть архиатром амфитеатра оказалось чрезвычайно непростой задачей. Читатель этих воспоминаний может решить, что я говорю о серьезных ранах и переломах, но на деле — сложность состояла совсем в ином. Работу Галена всерьез усложняли строптивость характера и непроходимая тупость большинства гладиаторов, при необходимости отвечать за состояние их тел и здоровья.
Сами игры и торжества, где гладиаторы — эти любимцы публики — могли бы получить смертельные раны, происходили в основном летом. Остальное же время проходило в тренировках и, лишь время от времени, в неудачных межсезонных постановках кто-то мог серьезно пострадать.
Зато уж летом, когда деньги рекой текли на арену и всякий следующий жрец пытался переплюнуть предыдущего в расточительстве и размахе, разыгрывая все более впечатляющие игры — Галену и мне открывался бесценный опыт врачевания живых людей с десятками, если не сотнями типов ранений.
Верховный жрец держал несколько возниц, чтобы устраивать забеги, а также семь десятков обученных гладиаторов для выступлений в амфитеатре. Некоторые из них были настоящими знаменитостями Пергама и оценивались в более чем пятнадцать тысяч сестерциев, на какие можно было бы купить небольшой дом, а за городом даже и вполне сносный.
Кое-что, однако, поразило меня куда больше — знатные дамы города платили хорошие деньги за…скажу мягче, чем мог бы — некоторые естественные жидкости этих грубых бойцов, не слишком щепетильных в вопросах гигиены. Хотя Гален не давал им совсем запустить себя, ведь в грязи и неухоженности болезни зарождаются куда чаще, а архиатр отвечал за их здоровье не только на время выступлений, но и в самом широком смысле.
Прошло уже много месяцев с тех пор, как мы прибыли в Пергам и Гален занял место при верховном жреце. Самое важное, тем не менее, было впереди — приближались летние игры.
Ланиста[67], занимавшийся боевыми тренировками гладиаторов, принадлежащих жрецу, уверенно отрапортовал, что достигнутая за зиму и весну искусность должна поразить зрителей, а полет фантазии эдила игр — архитектора сюжетов, на этот раз, превосходит все мысленные возможности. По крайней мере ланисты — точно. Что было уже неплохо — назвать его глупцом было сложно — он выжил и сохранял свое место уже при седьмом жреце, что менялись всякий год, согласно древним традициям.
В день открытия сезона стоял жаркий и солнечный день. Над огромным кругом амфитеатра выдвинули балки, по которым нанятые на сезон моряки раскатали громадные полотнища, сшитые из списанных парусов и закрывающие зрителей от солнца. Почти такая же система, я слышал, использовалась и в амфитеатре Флавиев, в Риме.
Пока люди рассаживались сообразно своему статусу и положению — сенаторское и всадническое сословия[68] ближе к арене, а простой народ на верхних рядах — Гален заметно нервничал. На нем снова была тога с вышитым посохом, обвитым змеей — символом Асклепия, которого он считал своим покровителем. Он всегда надевал ее, когда чувствовал особенную важность дня.
Мы стояли внутри ворот, выводящих на арену амфитеатра из куникула[69] — сложной подземной сети помещений, где расположилось множество залов и помещений, включая врачебный уголок, оборудованный Галеном задолго до этого дня, а также кубикулы[70] рабов, обслуживающих представления и в сезон живущих тут же.
Укрытые в тени мы были не видны публике, зато перед нами открывался вид на места, принадлежащие особенно важной публике. Я видел, как занял свой роскошный и широкий участок Азиарх, в сопровождении охраны и пары рабов, наливающих вино. Неподалеку от него был и верховный жрец, а также множество других аристократов Пергама, большинство мне совершенно незнакомых.
Чуть позади я увидел нашего соседа Иоанниса, узнав по характерной красной накидке, которую он любил надевать, словно отдавая дань старту своей карьеры офицером в одном из легионов Траяна. Сейчас ему было уже за семьдесят. Рядом с крепким стариком уселся Демид. Тот самый архиатр игр, с которым схлестнулся и которого опозорил Гален. Кажется, именно он должен был занять новую и, не буду лукавить, весьма щедро оплаченную жрецом роль при роскошном амфитеатре. Они о чем-то возбужденно переговаривались. Демид кивал и улыбался.
Вскоре появился эдил. Выйдя на площадку, с которой его было особенно хорошо видно и слышно всей многочисленной публике, а собралось ее немало — почти все места были заняты, а значит посмотреть открытие пришли по меньшей мере двадцать пять тысяч пергамцев.
В момент хвалебных слов в честь Азиарха, верховного жреца и императора Антонина рев толпы оказался оглушителен. Казалось, эхом отражаясь от стен коридоров подземных галерей, он способен обрушить их. Говори мы с Галеном — невозможно было бы услышать друг друга, но мой учитель сосредоточенно молчал.
