Тень горы полностью

— Потому что сам стремишься к превосходству над женщинами?

— Вовсе нет. Просто видеть тебя перед собой — это все равно что играть в шахматы, имея одного ферзя, когда у тебя их четыре, или восемь, или шестнадцать...

— У меня на доске шестнадцать ферзей?

— Да. Зеленых, как твои глаза. Шестнадцать зеленых ферзей. Но сейчас, разговаривая с тобой на байке, я не вижу ни одного из них. И мне это чертовски приятно. Это раскрепощает.

Мы помолчали несколько секунд.

— Так вот в чем фишка твоего разговора на байке?

— Это не фишка, а просто факт. Совсем недавно открытый факт. Сейчас твои ферзи упрятаны в коробку, и мне это в кайф.

— Да ты сам без короля в голове, горе-гроссмейстер!

— Может, и так.

— Мои глаза ничего не значат, — заявила она чуть погодя и не очень уверенно.

— Для меня твои глаза, как и твое сердце, означают абсолютно все.

Она замолчала, размышляя о чем-то.

— А для меня абсолютно все — это моя воля.

И после паузы повторила это так, словно выталкивала слова из своего тела:

— Моя воля — это все.

— Я согласен с Идрисом и тобой насчет воли, но меня больше интересует, на что эта воля направлена.

Она сменила позу, положив локти мне на плечи.

— Скажи, когда ты был в тюрьме, то есть в неволе, — медленно произнесла она, — тебе случалось хоть раз утратить свою внутреннюю волю?

— Случаи, когда тебя приковывают к стене и забивают ногами до потери пульса, тоже считаются?

— Возможно. Если ты при этом терял волю. Скажи, им удавалось хоть ненадолго лишить тебя воли?

Я задумался над этим. Вновь я плохо ее понимал и при этом не был уверен, что мне понравится то, что я в конце концов смогу понять. А на ее большой вопрос нашелся маленький ответ:

— Да, можно сказать и так. Ненадолго.

— Меня однажды тоже лишили воли, — сказала она. — И я скорее пойду на убийство, чем позволю такому случиться вновь. Я убила человека, сделавшего это со мной, чтобы он не сделал то же самое с другой мной где-нибудь в другом месте. Больше никто никогда не лишит меня воли.

Это заявление напомнило мне крик окруженного карателями повстанца: «Живым вы меня не возьмете!»

— Я люблю тебя, Карла.

Она молчала; не было слышно даже ее дыхания.

— Ты подсел на это, как на наркоту? — спросила она через какое-то время.

— Вовсе нет. У меня лишь одно пагубное пристрастие: правдивость.

Она слегка отстранилась, опираясь на локти, и вновь замолчала.

— Согласись, что разговор на байке вышел занимательным, — сказал я наконец.

— Соглашусь, когда услышу от тебя что-то дельное. А пока что твои мысли как перекати-поле, Шантарам.

— Хорошо. Тогда к делу. На вершине горы ты начала разговор о Ранджите, а я его не поддержал. Но сейчас, на байке, я готов продолжить. Объясни мне такую вещь: если у Ранджита мало шансов стать долгожителем в Бомбее, почему он не скроется вместе с тобой в каком-нибудь тихом местечке, предварительно продав свой бизнес?

— Он рассказал тебе о бомбе, да?

— Так он и тебе о ней сообщил?

— Он упомянул про твой совет уволить шофера. Кстати, ты оказался прав. Его подкупили.

— Постой, как же так? Ранджит меня буквально умолял не говорить тебе об этом случае, а затем пришел домой и сам тебе все выложил?

— Он же политик. А политика это не столько обман, сколько умение догадаться, когда обманывают тебя.

— Однако ты не ответила на мой вопрос. Почему он не скроется, прихватив свои деньги? Их у него предостаточно.

Она рассмеялась, застав меня врасплох, поскольку я не видел в своих словах ничего смешного и не видел ее лица, чтобы предугадать такую реакцию.

— От игры нигде не скроешься, если ты в нее ввязался, Лин, — сказала она.

— Мне нравится наш разговор: намек на намеке и все без расшифровок.

— Где бы игра тебя ни захватила, — сказала она, наклоняясь ближе и касаясь дыханием моей шеи, — и что бы она собой ни представляла, тебе уже не сорваться с этого крючка. Разве я не права?

— Мы сейчас говорим о Ранджите или о Карле?

— Мы с ним оба игроки.

— А я, как ты знаешь, не любитель азартных игр.

— Некоторые игры стоят того, чтобы в них ввязаться.

— Например, такие, где на кону стоит власть над всем Бомбеем?

Я почувствовал, как она напряглась, вновь от меня отдаляясь.

— Как ты это узнал?

— Догадаться нетрудно. У Ранджита амбиций выше крыши, это сразу видно. И у него серьезные враги.

Она молчала у меня за спиной, и я не мог хотя бы гадать по лицу о ходе ее мыслей. Разговоры на байке имеют свои минусы.

— Ранджит — это псевдохороший парень, затесавшийся в компанию откровенно плохих парней, — сказала она.

— Псевдохороший? Обычно такие дадут фору явным плохишам.

— Ну, плохиши и так недурно справляются, — ответила она со смешком.

— А ты зачем ввязываешься в эти игры? Тебе-то какой резон?

— Я играю, потому что в этом я сильна. Я игрок по натуре.

— Оставь это дело, пока не поздно. Пусть Ранджит играет в политику, если ему так приспичило, но тебе лучше держаться от этого в стороне.

— Ты волнуешься за нас с Ранджитом или за нас с тобой?