Тень горы полностью

— Ох, Лин! — вскричала она, глядя на упавшие со стеллажа предметы. — Взгляни, что с твоей саблей! Я этого не хотела, прости.

В числе вещей, поврежденных ее бомбардировкой, оказалась и сабля Кадербхая — та самая, что досталась мне по завещанию, хотя должна была принадлежать Тарику, его племяннику и наследнику. Сабля была сломана: рукоять отлетела от клинка и распалась на две части, которые валялись на полу рядом с ножнами.

Я поднял обломки, удивляясь странной хрупкости оружия, прошедшего через битвы с британцами во время англо-афганских войн.

— Ты сможешь ее починить? — озабоченно спросила Лиза.

— Займусь этим после возвращения, — сказал я, убирая обломки в шкаф. — Завтра я уезжаю в Шри-Ланку, Лиза.

— Лин... нет!

И я снова отправился в ванную под успокоительно-прохладный душ. Лиза приняла душ сразу после меня, пока я обтирался. Я меж тем осмотрел себя в зеркале и залепил пластырем жутковатую ссадину на щеке, оставленную свинчаткой Конкэннона.

Лиза меж тем говорила без умолку: предупреждала об опасностях, связанных с поездкой в Шри-Ланку, пересказывала последние известия о тамошних ужасах (почерпнутые из газеты Ранджита), объясняла, что мне нет нужды это делать и что я ничего не должен Компании Санджая — ничего, ничего, ничего...

Когда она умолкла, я перехватил инициативу и, в свою очередь, попросил ее на время покинуть Бомбей, а потом рассказал, ничего не утаив, о стычке в «Леопольде». Напоследок предупредил, что эта проблема сама собой не уладится, пока я не приду к какому-то соглашению с Конкэнноном.

— Да уж, нагнал ты жути, — сказала она. — Теперь снова моя очередь?

Я полулежал на постели, привалившись спиной к подушкам. Она стояла у дверного косяка, скрестив руки на груди.

— О’кей, Лиза, твоя очередь.

— Раз уж я не могу отговорить тебя от поездки, самое время обсудить другие вещи.

— Вообще-то...

— Все женщины любопытны, — продолжила она. — Кому, как не писателю, это знать.

— И о чем любопытствуют женщины?

— Обо всем, — сказала она, ложась рядом и кладя руку на мое бедро. — Например, обо всем, что ты мне никогда не рассказываешь. О чем ты не рассказываешь ни одной женщине.

Я нахмурился.

— Вот смотри, — продолжила она. — Говорят, что женщины эмоциональны, а мужчины рациональны. Чушь это все. Если бы вы смогли взглянуть на собственные поступки с нашей точки зрения, вы бы ни за что не назвали их рациональными.

— Допустим.

— А вот женщины на самом деле вполне рациональны. Им нужна определенность. Им нужен прямой ответ на прямой вопрос. Типа ты за или ты против? Женщины хотят знать наверняка. Недомолвки говорят о недостатке смелости, а женщины любят смелых и откровенных мужчин. Тех, кого можно читать, как открытую книгу, извини за литературную метафору.

— Извинение принято. А теперь скажи прямо и откровенно: о чем идет речь?

— О Карле, разумеется.

— Так ведь я и пытаюсь рассказать...

— О тебе и Карле, — подхватила она. — О Карле и тебе. О том, что было на той горе и под горой. Я все понимаю. И не собираюсь истерить по этому поводу.

В этот миг я понял совершенно отчетливо, что между нами все кончено: две очень разные личности, два образа жизни, два мировоззрения все больше отдалялись друг от друга в круговороте бытия, ощущая только фантомные прикосновения там, где прежде был живой контакт.

— Я не могу от этого избавиться, Лиза, — сказал я. — Дело не в Карле, а во мне самом, и я...

— Мы с Карлой пришли к пониманию на твой счет, — быстро сказала она.

— К пониманию?

— Да, когда мы с ней встречались в «Каяни». До тебя так и не дошло?

Вспомнилась фраза Фейнмана[62]: «Если вам кажется, что вы понимаете квантовую теорию, то вы не понимаете квантовую теорию». То же самое я мог сказать о разговоре с Лизой.

— Ты можешь пояснить?

— Сейчас речь не о ней и не о тебе. Сейчас речь обо мне.

— Так ведь я к этому и веду.

— Ничего подобного. Ты говорил о себе и о Карле. Отлично. Вопросов нет. Но это в первую очередь касается меня.

— Что... это?

— Этот разговор.

— Но разве не я его начал?

— Нет, его начала я, — решительно заявила Лиза.

— А где был я, когда ты его начинала?

— Суть вот в чем: ты не можешь одновременно любить двух женщин, Лин. То есть по-настоящему любить. Такое никому не под силу — ни ей, ни тебе, никому. Я это поняла, наконец-то поняла. Какой бы ни выглядела такая попытка — печальной, романтичной, нелепой, пугающей или прекрасной, — она обречена. Но сейчас речь не о Карле и не о тебе. Речь обо мне. Теперь мой выход на сцену, Лин.

— Хорошо. И что ты скажешь?

— Я скажу все.

— Ты не могла бы начать заново, по порядку?

Она смотрела глаза в глаза, не давая мне отвести взгляда:

— Я начала с того, что женщинам нужна определенность. Что тут непонятного?

— Да, это я понял.

— И когда они знают всю правду, они справятся с чем угодно.

— Справятся... с чем, например?