Я прыгнул к нему, припав к земле, и дважды ударил в бедро, в то место, куда попала пуля Абдуллы. Ирландец завопил от боли и упал на колено. Я поднялся и, поднырнув под его руку, ткнул кулаком в глаз. Конкэннон с размаху стукнул меня по затылку, но боли я не почувствовал, вцепившись скрюченными пальцами в глазницу противника. Он отшатнулся. Царапины под глазом набухли кровью.
Конкэннон сморгнул кровь и привычно замахнулся с полусогнутого колена. Я вовремя вспомнил предупреждение Навина, ушел от удара, извернувшись, вцепился ирландцу в ключицу и дернул изо всех сил. Кость с хрустом выскочила из сустава. Конкэннон заорал от боли, рука повисла плетью.
Тюремная драка — победа или смерть.
— Ах, значит, так! — воскликнул он и отскочил, потирая поврежденный глаз.
— Значит, так, — хмуро кивнул я.
Он снова бросился на меня, но я вцепился ему в пах, выкручивая яйца. Он повалился на пол, скорчился, пытаясь защитить свое драгоценное хозяйство. Я встал на колени и с размаху нанес удар, потом второй, чтобы мало не показалось. Он пошатнулся, прижав ладони к паху, и захохотал — сидел на полу и смеялся, как ребенок.
— Ты жульничаешь. Вот, у меня свидетель есть, — заявил он, указывая на Олега.
— А кто меня свинчаткой бил? Тоже мне маркиз Лондондерри[82] выискался, правила ему подавай! — напомнил я. — А кто меня заказал? Награду сулил? Это по правилам, да? Я тебя в последний раз предупреждаю, Конкэннон, оставь меня в покое.
— Жульничаешь, сосунок, — буркнул он и с напряженным смешком добавил: — Раз согрешил, так покайся.
— Если не оставишь нас в покое, то мне придется каяться в большем грехе.
— Знаешь, малыш, мне было приятнее думать, что тебя убили, — хохотнул он, прикрыв окровавленный глаз. — Говинда, пристрели его. Пусти ему пулю в голову.
Говинда шевельнулся, но Олег полоснул его ножом по лицу и отобрал пистолет. Индиец заорал от боли и отчаяния — личико-то подпортили, карьера болливудской звезды накрылась. Олег для верности пристукнул его рукоятью пистолета. Говинда мешком повалился на пол.
Афганец не выпускал из рук веера раскрытых карт. Я сжимал нож. Олег наставил на афганца пистолет и улыбнулся:
— Уноси ноги, приятель. Твоя карта бита.
Афганец выронил карты и бросился прочь.
— Ты мне ключицу вывихнул, сволочь, — пробормотал Конкэннон, свесив голову. — Твое счастье, что рука не поднимается, а то я б тебя одним ударом вырубил, ты же знаешь.
— Оставь меня в покое!
— Ах, милая, милая Лиза, — вздохнул он.
Я снова его ударил. Он завалился на спину, безвольно вытянув руки.
«Что теперь делать? — подумал я. — Убить? Нет, убить я его не смогу. Вот если он меня захочет убить, тогда...»
Конкэннон, с вывихнутой ключицей и оцарапанным глазом, валялся на полу, не пытаясь подняться. Рот у него не закрывался — ирландец говорил не переставая и смеялся над шуточками, понятными ему одному.
Олегу это не понравилось. Он хотел заткнуть Конкэннону рот кляпом, но я не разрешил, заметив, что если ирландец задохнется, то это здорово подпортит Олегу карму.
Тогда Олег ему вмазал — от души. Конкэннон вырубился. Мы поручили его заботам Говинды, которого я предупредил, что если он еще раз появится в южном Бомбее, то царапиной на щеке не отделается.
— А пистолетик твой я заберу, — заявил Олег. — Пригодится еще. Захочешь вернуть — пристрелю.
Мы подбежали к мотоциклу, и я остановился поблагодарить своего нового приятеля.
— Вот тебе шесть тысяч, — сказал я, — а завтра получишь остальное. С премиальными. Я к пяти в «Леопольд» подойду. И вообще я твой должник.
— Хорошо, что он трезвый был. С пьяным ирландцем я б связываться не стал, — вздохнул Олег, оглядываясь.
— Я с ним ни в каком виде связываться не желаю. Спасибо тебе.
— Это тебе спасибо, — улыбнулся он.
— Слушай, что ты все время улыбаешься?
— Это я от счастья. Я вообще человек счастливый, судьба у меня такая. Мне даже в печали хорошо. Ну что, попробуем вдвоем рассказ написать?
— Ты и правда писатель?
— Ну да.
— Фразочки у тебя хлесткие.
— Какие фразочки?
— Ну, когда ты афганцу сказал, что его карта бита. И Говинде про пистолет...
— А, так это цитаты из фильмов, — отмахнулся он. — Ты русских фильмов не видел? Тебе понравится, там много отличного материала.
В Колабе мы с Олегом пожали друг другу руки и расстались у входа в какую-то туристскую гостиницу.
В гордыне кроется тщеславие. Олег, спасший мне жизнь, остался на обочине; я сказал себе, что мне никто не нужен, хотя на самом деле я с ним расстался именно потому, что мне понравился этот улыбчивый парень, и я знал, что Карле он тоже понравится. Стыдно признать, но я оставил его из ревности.
Мне надо было встретиться с Абдуллой, узнать, что у него за дела с Конкэнноном. Я съездил на Нул-базар, в мечеть Набила и во все остальные места, где обычно появлялся Абдулла. Злость не отпускала. Разбитые в кровь кулаки саднили. О вежливости я забыл.
— Где Абдулла? — спрашивал я снова и снова под рев мотоцикла.
Парни, закаленные в уличных боях, требовали к себе элементарного уважения, и мои наглые вопросы встречали ответной грубостью:
