В созданном нами мире и мужчины и женщины сотканы из лжи. Женщина всегда больше навязанного ей идеала, а мужчина всегда больше возложенного на него долга. Мужчины сочувствуют, женщины возглавляют армии. Мужчины воспитывают детей, женщины исследуют экзосферу. Нас определяет не что-то одно, мы — странные версии друг друга. Иногда мужчины плачут в ванной.
Я долго смывал с лица чувства. Потом, пока Олег принимал душ, я задумчиво вычистил пистолет и спрятал его в прикроватном тайнике.
— Мыло у тебя паршивое, — заявил Олег. — Я тебе достану мыла на букву «эр», оно до блеска все отчищает.
— Я блестеть не люблю, — ответил я. — Меня вполне устраивает мое мыло.
Мы с ним по очереди отпивали из горлышка, передавая друг другу бутылку.
— Кстати, на тебе моя футболка, — заметил я.
— Ага. Надеюсь, ты не возражаешь, что я ее позаимствовал? А то я в своей целую геологическую эпоху проходил.
— Ничего, у меня еще одна есть.
— Да, я видел. Там еще две пары джинсов. У тебя вообще вещей немного. Слушай, а джинсы ты мне не ссудишь? Кстати, ничего, если я их подверну? Мне так больше нравится.
— Да подворачивай, мне без разницы. Заодно улыбку сверни, а то мне спьяну не по себе становится.
— Понял, улыбку сверну. Мы, люди на букву «эр», легко адаптируемся в любой ситуации. А музыка у тебя есть?
— Я писатель, мне без музыки нельзя.
Я подсоединил плеер к старым болливудским колонкам, которые превращали все звуки в шум океана, в песни китов из безвоздушного пространства.
— И система у тебя паршивая, — сказал Олег.
— Критикан ты, — вздохнул я.
— Да я просто в уме список составляю, хочу тебе что-нибудь получше подарить.
— Что тебе поставить?
— У тебя
Я поставил альбом «Combat Rock», и Олег схватил гитару.
— Переключи на последнюю вещь, я аккорды знаю, — попросил он. — Давай вместе сыграем?
В бомбейском гостиничном номере зазвучала акустическая русско-австралийско-индийская версия «Death is a Star»[83]. Мы повторяли ее много раз, пока не стало выходить более или менее прилично, и развеселились, как дети. Моя гитара покрылась пятнами — кровоточили кулаки, разбитые в драке с Конкэнноном.
Мы так упились, что больше играть не могли, но нам было все равно. Внезапно в номере возник курьер в рубашке хаки и протянул мне записку.
— Ты откуда взялся? — спросил я, пьяно щурясь.
— Снаружи, сэр.
— А, тогда ладно. Что тебе надо?
— У меня для вас записка, сэр.
— Я записок не люблю.
— Сэр, у меня служба такая — записки передавать.
— А, тогда ладно. Сколько я тебе должен?
Я расплатился и сел на пол, разглядывая записку. Ей не хотелось, чтобы ее читали. Англичане утверждают, что отсутствие новостей — хорошая новость. Немцы говорят, что отсутствие новостей — не плохая новость. Мне больше нравится немецкий подход. Мне всегда почему-то хочется разорвать записку не читая, не важно, от кого она. Иногда я так и делаю. Может быть, в этом мое спасение, а может — проклятие. Однако записку я все-таки прочел, надеясь, что она от Карлы. Записка оказалась от Джорджа Близнеца.
Я не понял, что это просьба о помощи. Мне показалось, что от записки веет надеждой. Я швырнул листок на стол, поставил диск с регги, и мы с Олегом пустились в пляс. По-моему, улыбчивый русский танцевал просто так, за компанию, а может быть, и ему хотелось избавиться от негативной энергии. Я вспоминал драку с Конкэнноном и в танце искал отпущения грехов, сожалея о победе над врагом.
Луна, наша одинокая сестра, отфильтровывает боль и жар солнца, возвращает нам его чистый, ясный свет. Мы с Олегом танцевали на балконе, в холодном лунном сиянии, пели, орали и смеялись, смиряясь с нашими деяниями и утратами. Луна милостиво взирала на двух глупцов и заливала нас лучами солнца, отраженными каменным зеркалом в небесах.
Олег переехал ко мне. Он спросил, нельзя ли ему спать у меня на тахте, я сказал — можно, а это значило, что надо купить тахту. Он отправился в магазин вместе со мной, и у него ушло много времени на то, чтобы я выбрал подходящую. В конце концов остановились на экземпляре, обшитом зеленой кожей, достаточно длинном, чтобы вытянуться в полный рост. Этим Олег по большей части и занимался после того, как тахту доставили.
Когда он не дежурил в агентстве, разыскивая потерявших друг друга влюбленных вместе с Навином и Дидье, то лежал на тахте, сложив руки на груди и рассуждая вслух о чем-нибудь, выуженном в своих бескрайних психологических степях. Туарегу это страшно понравилось бы.
— Ты вроде говорил на днях, что можешь изменить свой сон? — спросил он с тахты спустя неделю после того, как начал работать в агентстве. — Прямо по ходу дела, пока он снится?
