Он вновь устремил взгляд в сторону природного простора, прикрыл глаза, позволяя теплому ветерку лобызать лицо, словно это могло смыть с него следы пережитых тревог. Иллюзия, не более. Ничто еще не было пережито в полной мере. Так он и стоял, стараясь не думать ни о чем, чувствуя, как едва заметно пульсирует вена под шрамом на виске. Казалось, прошло не более десятка минут, но тут сзади хрустнула ветка. Дернувшись от неожиданности, юноша распахнул глаза.
– Как ты, Эдвин?
Поравнявшись с ним, Гааз слабо улыбнулся, после чего тоже обратил взор в долину. Вечерние тени очертили его профиль, и Эдвин подумал, что эти морщины не разгладить никаким ветром.
– Отдыхаю.
– Всем нам нужен отдых. Удивительно, как сильно может устать человек, даже если вся его деятельность состоит из движения вперед.
– Как-никак, едем мы не в тех каретах, которые я видел на улицах Вествуда. Никогда не катался, но, думаю, внутри куда комфортнее, чем в седле. – Юноша попытался улыбнуться. Присутствие старика тяготило, но они толком не разговаривали наедине с того самого дня, как целитель кутал полумертвого Лиса в повязки.
Парацельс заложил руки за спину.
– Не спорю, но здесь властвует усталость иного толка. Никаким физическим комфортом ее не исцелить. Седло можно размять, как и затекшие чресла. Но то, что здесь, – доктор приложил палец к виску, – требует куда более тонкого подхода.
– Долгого похода, я бы сказал. Думаю, каждый из нас выдохнет, когда заказ Сэта будет исполнен.
– Уверен?
– Уверен в чем?
Гааз качнулся на пятках.
– Я знаю Сэта уже десятки лет. Это долгий срок, пусть у нас и был перерыв в общении. Я видел, как он ставит перед собой цели и добивается их. Одна за одной. Принесло ли это ему успокоение?
– Нет, – неожиданно для себя, Эдвин не задумался ни на секунду, – для него каждая достигнутая цель – лишь причина, чтобы найти новую.
– Верно. И покуда Старый лис несется вперед, его стремления не должны быть твоими. Просто напоминание. Немногие способны выдержать эту бесконечную погоню, у которой нет конца.
– К чему этот разговор? – Эдвин облизнул губы. Пространность речей Парацельса нервировала несмотря на то, что в них был толк.
– К тому, что я вижу, мальчик, – на душе у тебя кошки скребут. Ты стоишь на краю обрыва битый час…
Юноша мысленно поразился тому, что прошло так много времени.
– …а затем пытаешься убедить меня или самого себя, что стоит доползти до конца – и все вновь будет хорошо. Что тут скажешь… Это ваша с Лисом история, в которой я и все остальные – сторонние наблюдатели. Я стар и поэтому с подобным легко смириться. Но в свое время мы неслись вперед бок о бок, и тогда казалось, что соверши рывок – и все будет кончено. Отнюдь. Сэт все еще не свернул с этой дороги, а я залечиваю шрамы до сих пор. И уже точно не успею долечить до конца. Не хочу, чтобы с тобой произошло то же самое.
Эдвин почесал висок, понимая, что речь идет о шрамах совсем иного толка. Целитель веско добавил:
– Поэтому не стоить думать, что нынешний отрезок пути – нечто переменное. Что стоит дотерпеть, а затем все снова вернется на круги своя. Возможно, жестоко говорить подобное прямо, но ничто и никогда уже не будет как прежде.
Эдвин повернул голову в сторону целителя, тот все еще слабо улыбался. Внезапно он ощутил прилив смертельной усталости, ноги подкосились, но приступ тут же сошел на нет, словно волна окатила берег и стремительно рванулась обратно в пучину. Как все надоело. Сколько бессчетных дней и недель он просыпался с грузом страхов на душе? Сколько часов провел, перекатывая в голове тяжелые мысли? Привело ли это к внутреннему успокоению? Нет. Он просто загнал себя в клетку сомнений, из которой не было выхода. Не сознавая этого, доктор попал в точку: на обрыве сейчас стояло два человека, и было неизвестно, чья дорога в итоге окажется короче. Не хотелось бы потратить весь отпущенный срок на лечение шрамов. Особенно тех, которые он наносил себе сам.
Пытаясь скрыть пришедшее на ум откровение, он откашлялся, невпопад пробормотал:
– Это место… Ты здесь был? Тогда.
– Нет, – если Гааз и имел что-то против смены темы, то успешно это скрыл, – войну я провел на западе, почти всю – в Вествуде. Тогда на троне сидел отец Амирель. Он так и не вступил в прямое столкновение с Вильгельмом. Поначалу отправлял своих людей сюда, ближе к северу. И только. А когда волны гвардейцев хлынули на запад – струхнул. Частично поэтому рассыпалась вся оборона той части континента, многие корят Уриила, так его звали, и по сей день. Но не думаю, что упреки долетают к нему на ту сторону.
– Он присягнул Вильгельму? Так просто?
– Совсем не просто. Полагаю, он руководствовался трусливой, но простой логикой. Победить шансов особо не было, по прошествии стольких лет это куда проще признать. Желая снизить потери среди своего народа, Уриил решил поступиться гордостью и поцеловать протянутую длань. Немногие поймут, как много духа нужно иметь, чтобы пойти на подобное. Но в итоге он получил удар от тех, кого пытался спасти.
– Бунты? Повстанческая война?
