Ковыряя сучком черную жижу, сгорая от стыда, он мысленно обругал себя. Что за глупый, мелочный поступок! Вспоминая одну из тем последнего разговора с Кенарой, он не мог не подумать о том, что люди проявляют свои истинную сущность, не только приобретая что-то, но и теряя. «Стало быть, я теперь негодяй?» — с горечью спрашивал себя Неджи. Он дал слово вести себя достойно, но сдержать его оказалось не так просто: чем дружелюбнее обращался с ним Номика, тем больше вызывал у него раздражения. Еще почти двое суток оставалось терпеть общество шиноби Звездопада, затем их дороги расходились, и каждый отряд должен был отправиться в собственную деревню.
В течение следующих двух дней мало что изменилось: чунины общались, строя дружеские и не только дружеские отношения, обменивались опытом, устраивали карточные чемпионаты, мерились количеством удачных миссий; Кенара избегала всех, кроме Джи-Джи и Митаке; Номика и Неджи держались в рамках вежливости. Номика не пытался навязывать свое общество, хотя ощущал симпатию к джонину Листа. Он был чутким человеком и понимал, что не является желанным собеседником. Причину он видел не в себе, ведь Неджи ни с кем особо не заговаривал без необходимости, скорее, в складе характера молодого командира. Когда-то ранее Номика уже слышал, что Хьюга Неджи требователен, строг и не очень приятен как человек. Похоже, эти слухи не были совсем уж лишены оснований. Даже с Кенарой, с которой он прошел огонь и воду, Неджи не обменялся почти ни единым словом, за исключением короткого обсуждения отчетности. То, что Кенара вела себя сдержанно с мужем, которого давно не видела, Номика объяснял ее профессионализмом и даже гордился ею. Другое поведение в сложившихся условиях, пожалуй, было бы некорректным. Таким образом, он оправдывал обоих и не видел в их поступках ничего неестественного.
Хьюга Неджи выковывался заново как личность. Парадоксально, но его жизнь, полная тренировок, миссий, походов, столкновений, боев, оказывается, была тихой гаванью, в которой он чувствовал себя вполне уютно, не имея отношения к безумствам, творившимся за ее пределами. Он был уверен, что проверяет себя на прочность каждый день, и позабыл главное правило: тело привыкает к нагрузкам. Так же и личность его, сталкиваясь с решением одних и тех же проблем, перестала меняться. Чего Неджи о себе не знал? Ему было хорошо известно, как он ощущает и ведет себя в экстремальных ситуациях, в пылу схватки или на поле боя. Он мог побороть свои страхи и сомнения, когда дело касалось сражения. Защищал своих людей и не раз рисковал собственной жизнью. Неджи привык считать себя хорошим шиноби и мужественным человеком, не лишенным понятий о чести и совести.
И вот теперь, столкнувшись с чем-то совершенно чуждым, он растерялся. Неджи привык подавлять свои эмоции — теперь он не мог их подавить. Привык владеть собой — теперь он не владел собой. Привык жить по установленным правилам — теперь сам нарушал их. Старый мир рушился, новый не мог быть обретен. Неджи не узнавал самого себя. Единственное, что не было зыбким, что составляло его опору кроме горячей любви, это жгучая ненависть. Невозможно было понять, кого он ненавидит: себя, ее, ее мужа… Неджи думал, что ненавидит Номику. Он думал о том, что мог бы его убить, если бы вызвал на поединок, но это были бесплодные мысли, рожденные бессилием. Разве мог он позволить себе так поступить? Тем более что в своем ослеплении не мог толком понять собственных желаний.
Это было унизительно, но он сравнивал себя с Номикой. Сравнивал в свою пользу, не желая признавать его человеческих качеств, о которых упоминала Кенара, или тех, проявление которых он сам наблюдал. Номика был старше на двенадцать лет. Сколько ему? Тридцать семь? Разве это не возраст увядания (пусть даже по виду ему лет тридцать)? Это дурацкое обаяние, наверное, рожденное желанием всем нравиться… Наивный романтизм, который стоило бы оставить в раннем детстве… Открытость как попытка заполнить внутреннюю пустоту легковесным общением… Все такое раздражающее, отталкивающее! В этот момент совесть подавала признаки жизни и робко шептала, что Ио Номика — хороший человек, и это настолько очевидно, что только крайне негативно настроенный и лишенный объективности наблюдатель может пытаться оспорить это.
Неджи сдался. Собрав волю и остатки объективности в кулак, призвав внутреннее чувство справедливости, он признался себе кое-как, что, возможно, ее муж не так уж плох. И все-таки он не Неджи. А именно его, со всеми его недостатками, Кенара по-настоящему полюбила — это не подлежало сомнению, это он чувствовал безошибочно.
Наконец отряд достиг развилки дороги: к северу она вела в Коноху, к югу — в Деревню Звездопада. Шиноби двух деревень прощались друг с другом, обмениваясь обещаниями увидеться вновь. Реза и Каоро обнялись.
— Держи, — сказал Каоро, подавая товарищу колоду «Пути ниндзя», — это моя счастливая. Я с ней почти не проигрываю — ну, ты знаешь.
