Теневой каганат полностью

Досточтимый хан Кайту видел, как происходящее раздражало отца, однако не мог отступить. Великий хан стар и даже по меркам рода Изгелек слаб здоровьем. Младший хан был очень встревожен, но всеми силами старался держать себя в руках. От него в этом вопросе мало что зависело, однако в глубине своего руха — «души», как называли это пресловутые перстийцы, — он верил, что правильные слова могут проложить путь к свету даже из самого безнадежного положения.

— Прошу, послушай…

Сверкнув красноречивым угрожающим взглядом, Алаул направился к выходу. Кайту понимал, что если сейчас отец покинет юрту, то обратного пути не будет, поэтому решился на последний отчаянный шаг:

— Твоя смерть не вернет ее к жизни. Она мертва.

Внезапно стало тихо. Так тихо, что казалось, словно сам ветер замер в ожидании. Алаул медленно повернулся, в его глазах бушевала тьма чувств, но злости в них не было. Он посмотрел на сына так, будто впервые увидел его и они не стояли рядом все это время. Каган пересек помещение и оказался прямо напротив. Несколько мгновений вглядывался в лицо сына и коротко кивнул, позволив говорить. Кайту незаметно втянул побольше воздуха и продолжил:

— Это большая утрата, но мы воины, а не разбойники, отец. Это неверный путь. — Он внимательно следил за выражением лица отца, который крепко над чем-то задумался.

— Тогда что именно ты предлагаешь? — голос Великого хана был низким и хриплым, и говорил старик медленно, будто прожевывая каждое слово.

— Я понимаю, ты надеешься найти ее, но ее больше нет. Ты знаешь это. — Кайту помолчал. — Настоящая сила в союзах. Мы заключим надежные союзы, и нас станут поддерживать, а не убивать, — Кайту старался говорить холодно, отстраненно и в то же время уверенно, насколько это возможно. — Мы покажем им свою силу не в бою, но как друзьям.

— Сын мой, — голос Алаула дрогнул. — Знай ты все, то никогда бы не стал произносить этих слов.

— Я знаю, что следует заботиться о живых. Этого мне достаточно, — взгляд Кайту посуровел, а голос едва заметно надломился.

— Будь по-твоему, — вздохнул Алаул. Повернувшись к сыну, он вновь сократил расстояние между ними. — Договаривайся с невиновными. Ищи виновных. Но учти, — старик поднял палец, подчеркивая то, что собирался сказать, — последних приведи ко мне. Я хочу покарать их сам. Бери все что нужно и отправляйся, как будешь готов, но не позднее следующей новой луны.

С этими словами он покинул юрту. Оставшись в одиночестве, Досточтимый наконец сумел выдохнуть и расслабиться. Тело его обмякло, он откинул голову назад, потер шею, устало опустился на ближайший сундук и уставился на пламя.

Проведя рукой по лицу, хан сперва потер зудящий шрам поперек брови, а потом — глаза, отгоняя образ, навсегда отпечатавшийся в памяти. Тот день возвращался из раза в раз; ему казалось, будто он что-то упускает, но стоило приблизиться к разгадке, как правда утекала водой сквозь пальцы. Досточтимый хан был утомлен воспоминаниями и снами. С годами скорбь его сменилась пустотой, но первую любовь из души не выжечь, как и боль потери.

Сестра и жена. Их не стало так легко, словно никогда и не существовало.

Весть о предстоящем походе Досточтимого хана разлетелась быстрее ветра. Утро наступило для всех намного раньше обычного. Еще солнце не поднялось над горами, как люди приступили к подготовке большого праздника, к тому же совпадавшего с проводами. Предстояло зарезать много скота, который рисковал не пережить зиму.

В округе уже установили брусья для состязаний местных храбрецов-батыров. Чуть поодаль от стойбища развели большой костер, а рядом пылали и несколько костров поменьше. Подле них пожилые женщины и пара молодых девушек готовили ужин. Прочие сидели по юртам и тихо собирали припасы Кайту в дорогу.

Ясноликая надменная женщина, сверкая раскосыми карими глазами, быстрым шагом направлялась к одной из самых больших юрт в центре стойбища. Досточтимый никогда не звал к себе без надобности, да и в свою юрту пускал нечасто… Сделав глубокий вдох, чтобы унять волнение, она решительно ступила внутрь.

— Кайту?

— Да, Гьокче, заходи, — ответил хан, восседавший на подушках почти в самом центре юрты, подле огня, и изучавший старую, потрепанную карту. Бегло посмотрев на вошедшую, он добавил: — Присаживайся.

— Усталым выглядишь, Досточтимый. Как же ты отправишься в путь?

— Об этом я и хотел поговорить.

— Слушаю. — Гьокче напряглась и нахмурила брови, внимательно изучая лицо Кайту, отчего безупречная кожа на ее лбу тут же сморщилась.

— Гьокче, ты поедешь с нами? — Он поднял на нее сосредоточенный взгляд. — Я ставлю тебя в неудобное положение: ты не успеешь как следует подготовиться. Потому пойму, если ты откажешься…

— Я согласна, — неожиданно для самой Гьокче ее голос излучал уверенность, которую она не ощущала, но и отказать хану не могла.

— Спасибо, — Кайту благодарно кивнул. — Можешь идти, не буду тебя задерживать.