На негнущихся ногах девица подошла к дворцовым воротам. Дружинники тут же признали ее, а потому, поприветствовав низким поклоном, пропустили внутрь.
— Доброго дня, моя княжна. — Как и обещал, Ферас ожидал Анастасию у дверей.
— Добрый день, второлице.
— Легко добрались? Не замерзли? Я велел подать чаю прямо в библиотеку.
— Спасибо.
— Ферас! Как погляжу, ты взял под опеку еще одну Сигурдич. Похвально. А главное, как предусмотрительно… — Выросший из коридорной пустоты пузатый боярин улыбнулся во все тридцать два зуба и, неприятно сузив глаза, изучающе оглядел Анастасию. — Княжна, премного рад видеть во дворце. Признаюсь, неожиданно.
— Господин Витич, — поклонился Ферас.
— Давай без этого. Мы оба знаем, что ты кланяешься, только чтобы усыпить внимание и поудобней ухватить кинжал. Этим ховежа доверия нет, моя княжна, — добавил Разумир Витич, обращаясь к Анастасии, выражением лица давая понять, что его слова — невинная шутка, впрочем, не лишенная правды, и тут же расхохотался.
— Благодарю за высокую оценку моих стратегических навыков, господин Витич, но мы с юной княжной направляемся в библиотеку. Всех благ.
В упор глядя на Разумира полными праведного гнева глазами, Ана не без удовольствия отметила, как взбухла вена на его лбу и как судорожно ноздри втянули воздух. Что-то внутри подмывало добавить едкое словцо, но в голову так ничего и не пришло. Анастасия впервые стала свидетелем настолько дурно прикрытой неприязни. В ее мире если человек и испытывал ненависть, то показать это мог лишь кривой улыбкой, да так, чтобы сторонние, даже догадываясь об истинном положении дел, не чувствовали себя причастными.
— Твои дни во дворце сочтены. Благоразумнее было бы перестать ерничать и склонить голову перед будущим царем и его приближенными. Быть может, тогда я замолвлю за тебя словечко и возьму в личные конюхи, — прошипел Разумир.
— Вы очень щедры, — оглянувшись через плечо, обезоруживающе улыбнулся Ферас и пригласил Анастасию пройти вперед.
Второлице и княжна шли в молчании, пока неприятный боярин не остался далеко позади. Прислушиваясь к звукам собственных шагов, разносившихся по коридору, Анастасия даже не пыталась утихомирить разбушевавшиеся чувства, румянцем проступавшие на ее щеках.
— Почему он так с вами? — сквозь клокотавший гнев спросила Ана, которой была отвратительна сама мысль о том, что кто-то может обращаться с ее друзьями подобным образом.
— Считает, что ховежа недостойны быть настолько близко к царю, — простодушно ответил Ферас, будто его совсем не волновали гадкие слова Разумира Витича.
Анастасии было непонятно, почему второлице так спокоен, ведь один из непоследних мужей Персти оскорбил его и весь его род!
— Но почему?
— Видите ли, ховежа не исконные перстийцы. Наши предки были выходцами из племени лал
— Я знаю. Но всё же ховежа живут в Дивельграде так долго… Я понятия не имела, что кто-то к вам может относиться… так.
— После недавних набегов гонения на ховежа усилились. Моя княжна, — Ферас резко обернулся и вперил в Анастасию строгий взор, — вы должны понимать, что не всех ховежа притесняют и не все перстийцы это делают. Здесь нет правых и виноватых, есть лишь дурные предубеждения, которые могут возникать у обеих сторон.
— К Амелии все всегда добры… В любом случае подобные мерзкие выходки надо пресекать. Почему за такие речи не наказывают?
— Как видно, Амелии несказанно повезло иметь замечательных друзей. Видите ли, нельзя заставить людей мыслить иначе через наказания. Я велю не думать о сахарных тростинках, о чем вы подумали первым делом?
— О сахарных тростинках…
— Все то же самое. Корень этого у одних кроется в непонимании, у иных же — в зависти, а потому и побороть это можно лишь просвещением.
Вновь густо покраснев, Анастасия отвела глаза, изучая стену позади второлице, ведь столь пристальный взгляд, проникавший в самую душу, казалось, читает ее как открытую книгу.
— Предков ховежа лишили земли, Персть продолжает распоряжаться их жизнями, но Великий каганат, что принял остатки исконного племени, не оставляет попыток их вернуть.
— Это кажется справедливым, но люди Великого каганата — озлобленные дикари, которые не гнушаются лить кровь невинных, — отметила Ана куда тише.
— Это правда. Насилие никогда не пресечет насилие. — Ферас не спеша двинулся дальше. — Даже если оно преследует благую цель.
— Какая благая цель может быть в богатстве?
— Разве речь о богатстве?
— К чему же им тогда земли? — вспылила Анастасия, совершенно не обращая внимания на то, что ведет политические беседы, до которых женщины допускались редко, а юные девицы — и того реже. И совсем не казалось необычным, что второлице говорит с ней на мужские темы как с равной.
