Даная через три месяца понесла ребенка. Никтис почувствовал первое шевеление своего дитяти, и не было счастливее и радостнее создания на всей планете, чем Владыка ночи. Младший сын Завоевателя мечтал стать отцом и быть гораздо более сильной опорой, нежели его собственный. В мыслях он клялся еще нерожденному сыну или дочке, что никогда не оставит их, даже на день, и всегда будет рядом, всегда.
Он далеко уходил в своих мечтаниях. Второй ребенок и третий виделись ему. И все равны, каждый занимает достойное место подле него. У каждого будет своя роль, и каждый выберет ее сам. Никтис не собирался отдавать приказы. Он не выносил бремени правления. Все его мечты о мировом господстве на самом деле были лишь крайне радикальной формой обретения свободы и независимости. Если ты правишь всеми и все у твоих ног, то никто не может помыкать тобой, подавлять твою волю своей. Эти мысли еще раз доказывали его детскую простоту и непорочность: Никтис не понимал всей опасности властвования и не думал о возможных изменах и интригах. Именно поэтому он сам попал в капкан, расставленный прежним королем.
Но сейчас Никтис думал только о своем ребенке и ни о чем больше. Каждую ночь он проводил с Данаей, и часто ей казалось, что в мире нет ничего прекраснее этих недолгих часов и нет никого счастливее нее.
– Как ты хочешь ее назвать? – одной длинной светлой ночью спросила она младшего сына Завоевателя.
Девушка лежала в его руках, теплых и заботливых, и они оба смотрели на звезды. Часто именно так владыка проводил отпущенное ему время с Данаей.
– Что? – переспросил Никтис. Он витал в облаках, думая как раз о ребенке.
– Как ты хочешь ее назвать? – еще раз спросила его любимая.
– А почему ты решила, что это она?
Владыка, улыбаясь, поцеловал ее живот. Скоро уже подходила дата родов, и большая округлость радовала Никтиса сильнее прежних утех. Ему казалось, что ребенок слышит его и чувствует его любовь.
– Я чувствую. А ты разве нет? – Данае казалось, что ее любимый способен на все, и это было отчасти правдой.
– Мне казалось, что будет мальчик, – ответил владыка.
– В этой семье и так слишком много мужчин, – рассмеялась по-детски она. – Вам не хватает женской руки.
– Нам? – улыбаясь, переспросил Никтис.
– Да. Тебе и твоему брату, – начала не слишком приятный разговор для ее избранного Даная. – Почему ты не хочешь помириться с ним?
– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? – негрубо попытался перевести разговор в другое русло младший сын Завоевателя.
– Можем, но почему ты так сильно ненавидишь его? Он же твой брат, твоя кровь. Ты не разрешаешь мне выходить отсюда, рядом днем бывают только Ион и Лин. Мне кажется, Хранитель был бы рад узнать, что он станет дядей, – предположила она.
Никтис молчал. В его голове проносились события, приведшие его к такому состоянию. Иллион был хорошим, добрым и мягким. Да, его заносчивость раздражала брата, но все же он не был злом. И это значило много. Только вот самого Никтиса считали как раз воплощением зла. А значит, тот факт, что они олицетворяли светлую и темную стороны, не играл на руку их сближению. Владыка ночи и сам верил в свою порочность.
– Я не могу, – тихо сказал он.
– Чего ты не можешь? – переспросила Даная.
– Я не могу измениться. Я не стану мириться с ним, – ответил Никтис.
– А если Хранитель сам захочет все изменить?
Бывшая служанка Перия повернулась и посмотрела владыке в глаза. Тот явно задумался и прокручивал в голове такую возможность. А что, если и вправду Иллион признает вину и попросит прощения? Сможет ли он, Никтис, его принять? У младшего сына Завоевателя не было ответа на этот вопрос, как не было бы его и у старшего, окажись такая ситуация реальной. Но Даная не собиралась останавливаться.
– Позволь мне встретиться с ним? Все будет хорошо, я скажу ему, что жду от тебя ребенка, скажу, что мы с радостью хотим вернуть то, что было… – При последней фразе гнев и боль отразились на лице Никтиса, и его любимая поспешила оправдать свою позицию: – Почему ты живешь только сегодняшним днем?
– Потому что у меня больше ничего нет, – громко ответил он, вставая и отходя в сторону.
Его глаза испуганно бегали из стороны в сторону, заставляя вянуть прекрасные розы, на которые падал его взгляд.
– У тебя есть я…
Даная поспешила обнять владыку. Она чувствовала, как дико бьется его сердце, и это успокаивало ее. Раз бьется, значит, существует. А раз существует, значит, он прислушается к нему.
– Меня никто не заберет, – сказала она обернувшемуся Никтису. Он смотрел в ее глаза и пытался не злиться. – Что будет через десять лет? Через пятнадцать, двадцать? Когда твоя дочь вырастет – что будет с ней, что будет с нами? Мы не сможем скрывать правду вечно, Хранитель узнает – и что тогда? Ты хочешь, чтобы твоей дочери говорили, что ее дядя ненавидит ее и что она должна ненавидеть его в ответ? Это неправильно, Никтис, так не должно быть! Мы одна семья теперь, и он должен знать правду.
