Все обернулись. Молоток вновь угодил по пальцу, и брани сделалось больше. По дороге к нам кто-то шел.
– Нашли, ваш преподобье, – Хин перекричал ругань.
– Что происходит? – изумленно спросил я, щурясь.
Серые пятна приблизились. Четыре белосотенника тащили по земле связанного по рукам и ногам жителя Горна. Я поспешил им навстречу, и пленника бросили в десяти шагах от судилища – эшафота, будь он неладен.
– Ч-что вы…
– Это наш поджигатель, – гордо вскинув голову, отчитался Баку.
– Доволен, воснийское отродье? – отплевывался от грязи связанный горожанин. – Приспусти веревку, я твоей мамаше трех заделаю…
Я поправил рясу и вглядывался в лицо, полное ненависти. Милосердие, сострадание, доброта сердца. Ее нерушимые заветы.
– Прошу, поднимите его. – Пленника рывком подняли, тот хорошо устоял на ногах. – Я знал вас. Вы славно чинили обувь…
Его перекосило:
– То брат мой. Я крамарь. Худа твоя память, старик.
Белосотенник усадил его на колени грубым тычком.
– Думай, чего болтаешь! Перед тобой…
Я вмешался:
– Святой отец Ольгерд, не более того. Верный слуга Ее, и… – я обернулся в сторону эшафота и растерял слова. – Как же так вышло…
– Это шнырек Веледаги, – уточнил Козырь – крупный муж, бежавший из когорты. Его подлинного имени, должно быть, не помнила и сама всеблагая Мать.
Новые и новые лица. Белосотенники росли в числе. Росли без ведома моего и согласия.
– Гляди, к кому обращаешься, – пригрозил Козырю кто-то из новеньких.
– Да, э… ваша светлость.
– Пре-по-до-бие! – яростно поправил его Баку.
И мне поклонились, словно я был образом над дверью. Стиснув зубы, я заставил себя улыбаться. Возможно ли к этому привыкнуть? Стоит ли привыкать?
Позади меня, раскинув прирубы до соседних дорог, стояла уже не одинокая часовня, а целый приход. Всего бы этого не было без Белой сотни. Без нового греха. Без новых сломленных судеб.
К трапезной прибавилась казарма, каковую прозвали ночлегом для послушников. До послушания, признаться, Белой сотне было крайне далеко.
Слуги божьи.
– А ну говори, гнида, – встряхнул пленника Козырь. – То есть его светлость услышать желает, чего ты там мелешь.
Уточнять и не требовалось – пленник заговорил, едва его перестали шпынять.
– До вас мы тут жили и жить будем! – после этих слов пленник шмыгнул носом и сплюнул на мои башмаки бело-желтую слизь. – И молиться будем, кому вздумается, или не молиться вовсе…
Козырю ответ не понравился. Он вытащил дубинку, до того спокойно висевшую на поясе.
– Спокойствие и терпение, как завещала нам всеблагая Мать, – я быстро остановил его, встав поперек – ах, как заныло колено! – и бережно отодвинул от пленника. У Козыря уже наливались красным глаза.
– Но святой отче, он же ее… того…
– Хулит всеблагую Мать, – подсказал Хин.
– Да, эт самое!
Я сжал его плечо и посмотрел в глаза так мягко, как мог:
– Чем мы лучше грешных и потерянных, если уподобляемся им, говорим как они, ведем себя схожим образом…
Пленник вел себя словно лишился ума, и я не мог его в том винить:
– Недолго вам тут жить, отродье. Ой, недолго…
– У всеблагой Матери нет врагов, – я повернулся к нему и поднял ладони. – Всякого примет, всякий достоин ее милости…
– Пошла бы она на хер с такой милостью! И вы все, вместе с не…
Дубинка выбила из него последнюю фразу: скомкано, невнятно. Говорить он закончил на земле, жадно хватая ртом воздух. Белосотенник наметил удар, целясь в затылок.
– Стоять! – вскрикнул я.
Дубинка остановилась, да только уж поздно. Есть действия, которые невозможно исправить. Перед моими заплеванными ногами лежал человек, которого навсегда потеряла всеблагая Мать. Из-за моей дурости, из-за вспыльчивости слуг божьих…
Красная полоса вытекла из его уха, покрасила щеку.
– Так же нельзя! – почти взвизгнул я. Колени задрожали. – Всякий заблуждается, но верная дорога ведет к светлой вере, так или иначе, рано или поздно…
Белосотенник Козырь опустился на колено, склонил голову, положил дубинку перед собой. Покаяние – или притворство? С каких пор я утратил всякую веру людям…
– Что нам с ним делать, святой отец? – взволнованно спросил Баку, бывший плетельщик корзин.
Пленник кашлял и проклинал нас, мешая брань с подвыванием.
– Я, э-э…
Смердяк появился, как всегда, будто из ничего, из ниоткуда. Улыбнулся мне, упершись боком в откос эшафота.
– Никто же не пострадал? – понадеялся я.
– Судилище, – благостно произнес Хин.
С помоста на меня смотрели хмурые, озлобленные лица. У мясника страшно распух палец. Как мало милосердия в слугах божьих и пастве Ее.
– Пустите его с миром, – сказал я увереннее. – Но пусть он больше не потревожит Небесный Горн своей злобой.
– Изгнание, – довольно кивнул Баку.
Пленник поперхнулся:
– Изгнание?! Мы здесь были до… задолго до вас, сукины де… – Козырь поднялся и встал ближе, пленник тут же переменился: – То есть… как же моя с-семья? Дом?!
Легкий ветерок принес знакомый запах, от которого морщились носы.
– Вместе с семьей, кхе-хе, – подал голос Смердяк. Я судорожно сглотнул. – Разлучать семью – то крайняя жестокость, не так ли, святой отец?
– Э-э, да будет так, – бесцветно сказал я.
Пленник утер нос о плечо – руки у него все еще были связаны.
