– Ваше всеблагое наисвятейшество, но как же я унесу свой дом, а? – Он явно хотел выругаться, но Козырь взял его под руку без деликатности и потащил прочь.
Я немигающим взглядом провожал уже не первого врага, нажитого за неполный месяц. Всеблагая Мать, их становилось все больше…
– Прошу вас, Баку, – белосотенник обернулся, – проследите, чтобы ничего… э-э… такого… больше не стряслось? – я помазал лоб. – Милосердие!
Баку поклонился и потащил крамаря прочь в сопровождении Козыря.
– Она учила милосердию, – едва слышно повторил я и опустил голову.
Видит небо, последние дни я не мог разорваться на сотню святых отцов и наставлять каждого. Хотел, но не мог. Обретя новую силу в городе, я лишился всякой власти ею управлять.
Белосотенники раскланялись и отправились исполнять высшую волю. На их поясах я все чаще замечал дубинки и топоры. Что станется, если я прикажу разобрать судилище? Что станется с часовней, приходом и Ее верным святым отцом?..
От бессилия колени разболелись невыносимо. Гнилостный смрад в ноздрях не давал покоя.
– «Понравится чуточку меньше», – напомнил я Смердяку его слова, брошенные в том году. – Вот тут вы и ошиблись, мой всевидящий друг! Все это мне совершенно не по душе.
Смердяк оскалился, я задержал дыхание.
– К чести сказать, хе-кхе, другого исхода вы не видели.
Мы постояли в молчании.
Все могло закончиться в сотню раз хуже. Святой отец Ольгерд вернулся бы в Квинту с пустыми руками, охаянный и поруганный местными иноверцами. Мог утопнуть, захворать, угодить в услужение нижним богам, потеряв всякую веру. Мог не встретить провидца, не получить чудо от всеблагой Матери. Залезть в долги и погрязнуть во грехе…
Над часовней забили в колокол. Подходило время к службе.
– Ваша правда, – с тоской улыбнулся я. Повернулся лицом к обители Ее.
Если для защиты светлой веры нужна Белая сотня. Если против когорт и диких племен ничего не поможет, кроме грубости, как же мне следовать твоему слову? Твоим наказам, о милосерднейшая из матерей?
– Никого не впускайте в часовню, пока я не велю, – я посмотрел с опаской, не понимая, как приучился раздавать указания, и тут же исправился: – друг мой.
Смердяк все так же скалился, и глаза его были белее некуда.
Часовня сильно изменилась. Вытесанный из камня, теперь в два раза больше прежнего, образок милосердной Матери смотрел будто мимо меня. Я прогнал Хина, послушника и еще трех белосотенников, вдел затвор в дверь и упал на колени перед светлым ликом.
Помазал лоб и ударился им об доски часовни. Затрещала голова.
– О-ох. Так и надо мне. Поделом мне! О, пресвятая Мать, всеблагая и всепрощающая…
Я уперся ладонями в пол и чуть приподнял голову, покосившись на образок. Скорбный лик ее никогда не менялся. Таковым его сделали. Таковым его сделали наши грехи.
– Прости мне мою слабость…
Сквозь хорошо утепленные нынче стены все еще слышались гам и суета у эшафота, где осудят смотрителя Белена – человека не сильно грешного, но рискнувшего выступить против учений Ее. Я склонился еще ниже, почти поцеловав грязь молельни, и прошептал.
– Прости мне мою силу.
Расшитые портьеры, отдраенный до блеска паркет, можжевеловые подставки для блюд. Высокие потолки, просторный зал, гудящий от каждого шага. Отличное место, чтобы угрожать человеку.
– Вы голодны? – с деланным участием поинтересовалась графиня и не дождалась моего ответа. – Подайте нам пирог…
Слуга поклонился и отодвинул дальний стул у двери. Я прошла мимо него, села рядом с Жанеттой. Тахари в зале не было – семейный ужин мы разделили вдвоем: женщины во главе стола. Должно быть, Киригана хватил бы удар, стань он свидетелем.
– Благодарю, но я не принимаю угощений в чужом доме.
В этот раз графиня улыбнулась слишком быстро, чтобы притворяться:
– Это мудро. Полагаю, от вина вы тоже откажетесь? – она подняла кубок и вдохнула аромат напитка. – На острове лучшие сорта винограда, чтобы вы знали. Ни в какое сравнение с нашими культурами.
Она угостилась, не сдерживая себя. Верный сигнал, что опасаться ей нечего и беседа эта – не более чем развлечение перед сном.
– Удивительно, сколь многому может научить новый муж, – проворковала она, облизав губы.
Я собиралась удивить ее еще больше.
– К слову, о вашем муже. – Глаза Жанетты блеснули. Самодовольным, хозяйским огнем. – Мы виделись у манежа.
Жанетта сама подлила себе вина, не теряя блаженного настроя.
– Он великолепен, не так ли?
– Боюсь, напротив. После того, что приключилось в «Милой грешнице», он с трудом удержит и один меч…
Жанетта ничем не выдала тревоги. Так, глянула поверх кубка полуприкрытыми глазами.
– Полагаю, той ночью наши враги узнали, на что он способен и вовсе без оружия. – Она обнажила порозовевшие зубы.
