Я прогнал слугу жестом и сам отодвинул кресло от стола, чтобы позволить жене сесть. Приняв заботу, Жанетта не сводила с меня глаз.
– Я… не спрашивал. Признаться, хотел поскорее избавиться от ее общества. – Жена вскинула бровь. – У этой женщины нет ни сердца, ни совести. – Я поморщился: как обманчива красота… – Полагаю, ей в радость портить людям жизнь.
Жена мягко улыбнулась и указала ладонью на блюда.
– Что же, к дьяволу Сьюзан. Я правильно говорю? – Я кивнул, и Жанетта расслабилась в своем кресле. – Садитесь, угощайтесь. У меня для вас славный подарок.
Я против воли улыбнулся и неловко сел напротив, сдвинув скатерть левее. Спохватился, принялся ее поправлять. Жанетта сияла. Слуга торопливо снял пробу с блюд.
– Помните Эвелину? Ту мерзавку, что натравила на вас толпу головорезов?
Улыбка увяла сама собой. Говорить за семейным ужином о борделе «Милая Грешница» и той проклятой ночи мне совершенно не хотелось. Тем более при слугах.
– Я, кхм… – Взглядом побитого пса я посмотрел на служанку с кувшином. Та не обратила внимания. – Я принес извинения и готов сделать это вновь столько раз, сколько…
– Ей отрезали нос. – Жанетта воткнула вилку в бочок цесарки, отделила ножом ребра от хребта. – Больше эта мерзавка никого не обманет.
Я не притронулся к пище. Румяная, растащенная на куски цесарка вызывала теперь тошноту. В тишине звенели приборы графини – железо вгрызалось в мясистую плоть, зубчики царапали блюдо. Я тихо спросил:
– Вы… и вправду?
Жена вскинула бровь и отправила кусочек за щеку, торопливо его прожевав. Я почувствовал себя дураком. За все время вместе Жанетта не дала ни одного повода усомниться в ее словах.
– О, дьявол.
– Похоже, радости эта весть не принесла. – Жанетта отрезала кусок побольше, с запекшейся кожей. – Что это – жалость? Или…
Я положил руки на колени, поправил салфетку. Заговорил, так и глядя на них.
– Уверен, она даже не спрашивала, для чего я им потребовался. Сколько глупостей делают люди ради золота, вам ли не знать?
Слуги то уходили, то возвращались вновь. Уже третий раз я переходил на вы. Жанетта этого будто не замечала.
– Глупость свойственна глупцам, что никак не скрашивает их поступки. Им знаком лишь один язык – язык силы. Что касается мадам Попурри, – нож царапнул блюдо, – я поклялась ей, что спалю притон дотла, вместе со всем ее товаром, если увижу его рядом со своим мужем.
Я потупил взгляд.
– Это… излишне. Не думаю, что когда-либо еще покажусь на пороге «Грешницы»…
– Разумеется. – Жанетта не шутила, поднялась с кресла так, что я дернулся. – Хорошему человеку и в голову бы не пришла столь примитивная идея. Это все дурное влияние вашего пьяницы. – Она резким шагом, слишком быстрым с ее хромотой, дошла до дальнего графина и налила полный кубок. – Удивительное дело: супруг у меня один, а я вынуждена кормить столько посторонних мужчин.
Я осторожно ответил:
– Я перед ним в долгу.
Жанетта хищно улыбнулась, умостившись в своем кресле:
– У всякого долга есть своя цена. Во сколько мне обойдется погасить его? – Внимательный взгляд. – Раз и навсегда.
Слуга, расслышав тон госпожи, спешно поклонился и исчез за дверями. Я улыбнулся через силу:
– Я надеюсь, моему лучшему другу вы не собираетесь ничего отрезать?
Жанетта удивленно посмотрела на меня, приложила ладонь ко рту и бесшумно посмеялась. Я ждал, глупо расправляя и без того правильно лежавшую салфетку.
– Мой дорогой муж, ради тебя я отрежу кому угодно и что угодно, если это будет в моих силах, – Жанетта, самая сильная женщина Оксола, говорила спокойно и уверенно. – Но я никогда не притронусь к тем, кто тебе дорог. – Внимательный, почти пронзающий взгляд. – Только не говори, что Эвелина тебе дорога. Что вы близки…
Я покачал головой, но не поднялся, не встал ближе, как сделал тогда, объясняясь. Как следовало бы сделать и сейчас.
– Мы встретились один-единственный раз. И все же не слишком ли…
Нож срезал мясо с кости, скрипнули жилы.
– Теперь я начинаю думать, что была слишком мягка с ней.
В горле запершило. Я сглотнул и заверил:
– Такого больше не повторится.
Жена не уверилась в моих словах и ела так быстро или так мало, что в тарелке уже почти ничего не осталось:
– Там, где обретается Рут, – быть пьянству и пороку. Уж прости мне слабость: при всем желании я не готова поверить твоим словам.
Я посмотрел в ее подведенные, проницательные глаза.
– Жанетта, – я так и не притронулся к еде, переплел пальцы над пустой тарелкой, – у меня больше нет друзей. Во всем городе, на всем материке. В целой Воснии.
По складке между ее аккуратными бровями я понял: в этом у нас никогда не будет согласия.
– Хороша дружба, скрепленная золотом, – еле слышно произнесла она.
Поднялась и ушла. Неровный шаг еще долго отдавался эхом в большом зале.
На блюде остывала распотрошенная птица.
Так что там про выпивку, спросите вы? Терпение. Всему свое время.
