Со смертью матушки я завязал. Вы, верно, в недоумении, но скажу я, что иначе бы вы не услышали эту историю. Или услыхали, да только из чужих уст, где непременно бы я сделался подлецом, которого забрали топи.
Может, лучше бы оно так и сталось.
Теперь я сам узнавал имена. Кроме тех, что и так у вас на слуху. Груздь, Коряга, Бурый…
Пролетали сезоны, но я их не считал. О, нет, в те годы я вел совсем другой счет.
Восемнадцать человек пришли в мое село и расставили колья. Сам я перешел дорогу двум когортам и не держал друзей. Кой-какие богатства, что я припрятал на черный день, не смогли бы нанять мне приятелей в этом деле. Все толковые головорезы уже числились в когортах, а отщепенцам, вроде меня, я не стал бы доверять и своего имени. Но и один я бы не справился, как уж вы смекнули. Меня узнавали в городе и на тракте. Хуже начала не придумать, не так ли?
Я разыскал Солода. Не лучший доносчик на болотах, коли меня спросите. Но все лучшие ходили под Веледагой и когортами. Мне нужен был кто-то достаточно умелый, не очень глупый, но жадный до денег. Я скрепил с Солодом сделку: оставил аванс и принялся ждать. Без особых надежд: как уж вам ведомо – от болота и местных не жди добра. Тем более коли расстался с золотом и отпустил человека до того, как дело сделано.
Но в назначенный вечер Солод появился на развилке раньше меня. Один, с невысоким мулом.
– Удалось?
Он кивнул, стараясь выглядеть грозно. Стараясь выглядеть старше своих годков, хоть жиденькие усы выдавали его с потрохами. И говорил, явно делая голос ниже:
– Осталось шестнадцать, коли считать живых.
Я покосился на него. Каждый день один из ублюдков мог пасть от лихорадки, чужого ножа, еще какой напасти. Медлить нельзя.
Солод повторил имена трижды. Мне хватило бы и двух раз. Я хорошо запоминал тех, кого вознамерился убить. Веледага натаскал меня на зависть.
– И еще, – Солод тревожно озирался, хоть мы и стояли на перепутье в глуши, – надо бы обговорить, как ты их узнаешь…
– Я не видел лишь одного.
– Точно. Того, кто отправил птицу, – Солод постучал пальцами по виску.
И обрисовал его на словах. Как вы помните, остальные рожи я хорошенько запомнил в ту ночь.
– Где их искать?
Солод помялся и потеребил повод мула:
– Мы так-то про имена болтали, не больше того…
Я без заминки вытащил увесистый кошель. Золото, что отправилось бы к матушке, будь она жива. Все то золото, что я хранил на случай, если уеду с проклятых болот…
– Не в этом дело, – Солод перешел на шепот и помотал головой.
– А в чем?
Коли меня спросите, я уж был готов начать с его горла, раз другого не подвернулось.
– Сначала работа, потом – плата, – он отвел глаза.
Покажите мне дурака, что на болотах откажется от платы вперед. Я вцепился в его ворот левой, придвинул к себе:
– И не в этом, уж я чую. Выкладывай.
Он затараторил, будто монахиня, застуканная в исподнем на алтаре.
– С Корягой шутки плохи, я сразу сказал. Сказал, а меня не слушают. Сейчас ты по всем пойдешь, тебя грохнут, а потом придут к Солоду. Кто навел, кто сдал? Сам подохнуть хочешь, хоть Солода пощади…
Я отпустил ворот. Мой доносчик весь взмок, не прошло и минуты. Я подумал, что выглядит он еще моложе, чем был я, перед тем как попал к мерзавцу Коряге. Точь-в-точь как Кисляк, чью голову разбили топором.
– Твоя правда.
Он выдохнул с явным облегчением и поправил съехавший плащ. В нашем молчании слышалась его отчаянная нужда.
– Тогда начнем с двоих за раз? – робко спросил он. – Так спокойнее.
Вы уж решите, что я обезумел. Но скажу я вам, что та заминка с Солодом – лишь начало моего безумия.
Вильгельм, мерзавец с длинным именем и такой же длинной лошадиной рожей, смотрел на меня с неверием. Поднимал руки, запачканные свиными потрохами, – я застал его у коптильни. В чане позади побулькивали кишки для последующей заправки. Пища для смотрителя, не иначе.
Поросенка сгубили зря.
– Мы знакомы? – неловко спросил Вильгельм, и то и дело косился на тесак, воткнутый в колоду.
К его несчастью, до тесака ему пришлось бы бежать через меня. Я наловчился знакомиться с ублюдками ровно там, где не ждали. Тем более с арбалетом наготове. И вы уж смекнули, что знакомы мы были через мою покойную матушку, и оттого мой палец дрожал, так и стремясь всадить болт в поганца.
«Рано, слишком рано», – подсказывали тени у коптильни.
Я знал, что нужно сделать больнее, хуже. Мой охрипший голос дополнял бульканье в чане:
– Я видел тебя в Ийгало. Там, где вы совершили большую ошибку.
– Игало? – он нахмурился. Прошло несколько тягуче-долгих мгновений. – Мы?..
Сукин сын даже не припомнил, как нанизывал стариков и женщин на колья. Свиньи, потроха, женщины, старики – для смотрителя, для Коряги…
Я втянул воздух через зубы – ублюдок не подметил моей слабости в полутьме.
– Вы совершили ошибку там. Полагая, что можно убить ее до того, как покончили со мной.
На лице ублюдка зародились признаки понимания.
– А?..
Любая свинья, пущенная на колбаски, и та поумней. Я перешел к делу:
– А еще я знаю красотку Лани. Ее-то ты помнишь, мразь?
Его кадык поднялся к двойному подбородку, а потом снова опал.
