Бах! Не Веледага лежал перед моими ногами. Глаза широко распахнуты, не моргают. Подавился, захлебнулся, издох.
– Поздновато я спросил, стало быть?
Мертвец смотрел на меня оскалившись, распахнув грязный рот, скрючив указательный палец. Темный ноготь указывал в мою сторону. Возможно, мертвец показывал, что я ублюдок, которого не должна носить земля. Может, обещал мне скорую смерть в страшных собачьих муках.
Он не знал, что я был уже дважды мертв.
Все, как вы и слышали: никаких сраных чудес в рукаве. Только двойник – вот и все секреты Веледаги. Тем не менее он удачно сидел в остроге: неприкасаемый, нетронутый. А я, обладатель херовых чудес, сторонился тракта и прятался в тени. Полуголодный, грязный, злой.
Все больше имен, все меньше покоя. Все та же неизменная боль, точно кости, что криво срослись.
«Семьдесят три», – прибавляли топи.
«Восемьдесят!» – шептали тени, когда кто-то косо глядел на меня посреди тракта, в городе, у села.
Я пил, чтобы не слышать. Пил, чтобы не выбираться в ночь и не пачкать клинок. Так и приходит сраное милосердие: оттого что ставки все растут, а выигрыша нет. И ты больше не тянешь. И нет смысла тянуть.
Дверь отвратительно скрипнула, и я простонал: всякий звук, уж поверьте, в тот миг казался пыткой. Впрочем, что есть жизнь, если не гребаная пытка? В пальцах привычно теплел шершавый бок кружки. Пустой, грязной и надтреснутой. Я приподнял голову, и спазм, точно раскаленная игла, пронзил шею. У входа в корчму топтались трое. А может, и шестеро. В глазах двоилось. Может, я окосею раньше, чем меня прикончат.
– Красавица, – буркнул я. На языке скопилась желчь, а смрад ощущался и при закрытой пасти. – Еще слив… вянки!
Молодой паренек, у которого губа едва покрылась темным пушком, вытаращился на меня во все глаза.
– П-прошу извинить, – кажется, мои извинения потонули в отрыжке.
Бах! Рядом с кружкой появились два здоровенных локтя. Все остальное прикрывали наручи с тиснением. Большое светлое пятно.
Я силился поднять голову еще выше, и меня замутило. Затем собрал силы и скосил единственный глаз, который был выше собственной руки, лежавшей на столе. Шестеро гостей слились в троицу. И каждый принес на себе крайне недовольное лицо.
– Ты, поганое отродье, – послышалось со стороны локтей. – Дерьмо в хлеву. Гниль под ногтями…
Должно быть, мы давненько с ними знакомы.
В горле что-то образовалось. Я протащил щеку по столешнице к самому краю, выдрал пару волос на подбородке и вытолкал языком горечь, заполнившую рот. Подождал, пока во рту появится слюна, и вытолкал и ее. Даже не увидел, что именно из меня вышло. Вчерашний ужин? Выбитый зуб? Быть может, муха, попавшая в кружку?
– Паршивый ублюдок! – ругались локти или кто-то за ними.
Я снова скосил глаз.
– Ч-чем обязан?
Может, меня и не поняли. Так или иначе, на столе появилась сталь.
– Узнаешь, мразь?
Глаз заслезился от усилия. Сталь. Блестит. Какой-то кортик, велико дело! Хер его разберет, все они рождены для одного. Я повидал их так много, что перестал запоминать.
Локти придвинулись. Ухо обдало жаром.
– Тебя-то боялся Веледага? – хриплый смех. – Должно быть, вы никогда не встречались! Кусок поросячьего дерьма, – снова жар. – Я выпотрошу тебя прямо здесь, Кабир-гата. От уха до мошонки, и ты…
– О-о, – простонал я и попробовал улыбнуться.
– Чего? – рядом с локтями набухли крепкие жилы.
– Д-давно пора…
Избавление. Свобода. Конец всяким мукам и этому смраду в ноздрях.
Одно мое ухо торчало в сторону потолка – или так казалось. Пол, потолок, стены. Я попробовал убрать руку от шеи, чтобы облегчить ребятам задачу. Но локти очень резко отодвинулись, едва я шевельнулся. Кортик, кажется, упал.
– Оставь его, – другой голос.
– Глаза разуй! Он едва дышит.
– Оставь.
– Может, энто вообще не он, а?
– Коли не он, стал бы сидеть здесь, смерти не боясь? Гниду эту так просто не изведешь…
Каждое слово било копытом по затылку. Я морщился и ждал. Они еще долго о чем-то спорили, били по столешнице кулаком, опрокинули пустую кружку. И недовольные рожи спускались откуда-то сверху, хмурились, заглядывали в единственный открытый глаз и снова исчезали. А кортик все лежал где-то слишком далеко. И я никак не мог поднять голову.
– Ну на хер, – истязал меня чей-то голос почти возле уха, – ты его чикнешь, а завтрева он за мной явится.
Опять удары по столешнице. Споры. Скрип половиц. Не происходило ничего, кроме бесконечной пытки.
– Ес-сли вам не б-будет так сложно, – язык, казалось, одеревенел и присох к небу, – вы не м-могли бы пос-скорее…
– Ну на хер.
Топот шагов, и ругань все дальше. Я скосил глаз: кортик так и остался у моих ног.
– Вы ух… уходите? – взмолился я. – Одну кружку, п-прошу…
Дверь закрылась на сквозняке. Скрипнула. И снова открылась. И больше не было ни шума, ни шагов, ни слов. Только бесконечная мука и сухость во рту.
– Молю… х-хотя бы одну…
На болотах не знают пощады, как вы уже смекнули.
