Старший поджал губы и вытаращил глаза. Я тоже одарил его особым взглядом. Именно так фанатик Эйв Теннет смотрел на нас, отдавая самые безумные приказы.
– Сию же… э-э… минуту, милсдарь…
Солдат поклонился, согнувшись вдвое, и отправился исполнять. Жанетта вряд ли знала, что в войске, помимо правильного плаща, рода и звания, полагается носить на себе взгляд безумца, который в жизни не слышал отказа.
Скамьи заполнились быстрее, чем в корчме на праздник. Отдыхали на каменоломне нечасто.
– Это что, невольники? – спрашивал Деханд у Брегеля слишком громко.
Ничего не решается без особого взгляда:
– Если кто скажет еще хоть слово, я назначу десяток плетей.
Не все сиденья пустовали – гордецы остались стоять. Взмыленные, точно кони в горном переходе. Зацелованные дневным солнцем, помазанники вечерних драк. Каменотесы, носильщики, дезертиры, воры и насильники, хулители церкви – все в одном. Теперь – люди, не боящиеся труда и тяжелых задач. Люди, оставленные здесь не по собственной воле.
Те, кто восстановил Волок после нас. Получившие все почести и благодарность Восходов. Люди, которых от меня отделяло чистое везение.
Их лица не смягчились, даже когда принялись разливать молодое вино. Хоть такая блажь доставалась в особом случае. А, быть может, выпивка никогда не выходила за круг охраны.
– Чем обязаны? – осмелился подать голос самый побитый из работников.
Я обернулся к надзирателям:
– Оставьте нас.
Старший позеленел:
– Милсдарь, позвольте, перед вами самые, э-э, худшие представители Волока. Дезертиры и висельники, воры и грабители…
– Насильники и головорезы, да-да, – я махнул рукой. – Оставьте нас. Сейчас же.
В этот раз ко взгляду прилагалась моя свита при оружии. Странная, пьянящая легкость вскружила голову, когда пятерка надзирателей удалилась, даже не выругавшись. Должно быть, так и переходишь от приказов к повешеньям и становишься избалованной сукой, вроде Сьюзан Коул. Я заговорил, не спешиваясь. Не показывая сомнений и малейшего признака слабости.
– Меня зовут Лэйн Тахари, и у меня есть для вас работа, от которой можно отказаться…
Я позволил себе легкую улыбку. Самые уставшие, те, что явно тягали грузы на полозьях, подняли головы. Не все почуяли запах свободы.
– …работа, после которой вы вольны отправиться, куда пожелаете.
Один, самый рослый, смачно сплюнул себе под ноги. Еще двое собрались подняться, но их удержали на месте – те, кто не позабыл вольную жизнь. Брегель сдавленно охнул, но не посмел меня перебить. Вместо него вклинился уже поседевший невольник.
– А вы кто таков?
– Сказано было, господин Лэйин Тахаири…
Я поднял руку, и Брегель примолк. Вопрос вовсе не об именах.
– Может, вы слышали, как я штурмовал замок Бато. Брал остроги и два года проливал кровь. Делал то, что мне скажут. И делал это весьма хорошо.
Невольники переглянулись, вполголоса задавали вопросы друг другу. Но часть меня явно признала. Гордецы, что попусту тратили силы, которые пригодятся им в забое, как один скрестили руки на груди.
– Но чего вы точно не слышали, так это как со мной расплатились за службу. – Я примолк, обведя их долгим взглядом. – Какой-то высокородный сукин сын объявился на пороге и потребовал мою награду. Грозил повешеньем.
Брегель ахнул, я даже не посмотрел в его сторону.
– Я переплыл море, чтобы заслужить добрую славу. Два года корпел в походе, рисковал своей шкурой, чтобы получить клочок земли. Трижды чуть не погиб за возможность выбирать свою жизнь.
Юноша в переднем ряду усмехнулся и опустил голову.
– Мы для них – просто дерьмо на подошве. – Я указал кивком на Брегеля и парочку гвардейцев. – Я добился своего иным путем. – Краем глаза я заметил, как Рут покачал головой. – И теперь хочу, чтобы в этом краю люди вроде нас – старательные люди! – получали то, что причитается. И это не гребаная петля!
Я обвел каменоломню ладонью, разделив на две половины.
– И уж тем более не гнить здесь до самой смерти.
Суровые взгляды едва потеплели. Шепотки слышались все чаще.
На скамьях собрался хороший улов: тощие и сухие, выносливые ребята; коренастые, с тяжелыми кулаками; несколько поджарых, бойких, явно затосковавших по хорошей драке. И даже парочка местных, готовых к любому холоду и лишениям, ходят себе без рубахи и знать не знают, что так можно лишь в середине лета.
Один невольник, все это время молча стоявший за скамьями, будто на дозоре, прошел сквозь ряды. Старые шрамы расчертили его лицо и шею, спускались к рукам. Никто его не одернул, когда тот встал перед нами.
– А чего от нас надыть?
Хороший? Отличный улов.
– Убивать, кого я скажу. И защищать. Ухаживать за оружием, следовать за мной на время похода. И никогда, никогда мне не лгать.
Шепот. Встревоженные, жадные, полные надежд взгляды.
– И чего будет, коли кто ослушается?
Старшего выбрали по уму.
– Я прошу от вас честности, то же вы получите от меня. – Мой палец указал в сторону штандарта Восходов. – Вы для них – дерьмо. Не люди и не солдаты. В лучшем случае вас ждут плети. В худшем – петля.
У двоицы возле передней скамьи сделался слишком хитрый вид. Они пошептались. Я выделил их взглядом и произнес:
