Я колебался. Малор заглянула мне в глаза, обернувшись через плечо.
– Вы полагаете, что я отвернусь от вас, не так ли?
Я силился понять, принесла ли она сосуд с собой и прятала ли, как платок до того. Или украла его у лекаря при всех свидетелях. Я не был уверен, нужно ли опасаться моей жены еще больше, чем я уже опасался.
– Убийство на глазах у всего Оксола. Скандал. Немыслимая жестокость. Кто он – этот несчастный мертвец – и почему мой будущий муж ничего не сказал об этом деле?
Телохранитель откашлялся в кулак, я опустил глаза.
– Видно, я права.
Бесцеремонно распахнув сервант лекаря, Малор извлекла оттуда кубок. Плеснула в него немного выпивки, слила осадок на пол, а потом наполнила кубок доверху и пригубила настойку.
– Отец трех детей? Верный муж, порядочный работник, чей-то наемник? – она чуть обнажила зубы.
– Радбойник из Крига, – поморщился я.
Три шага, и мы снова оказались рядом.
– Никакой разницы. Будь он порядочным человеком – дело бы не изменилось.
Я с неверием посмотрел на нее снизу вверх.
– Ведь с завтрашнего дня мы семья, не так ли? – Малор выпила из кубка и протянула его мне. – Рассказывайте. Не думаю, что ваша беда подождет до венчания.
Новенький прируб вырастал на глазах: крепкая, еще светлая древесина. Массивные бревна на столь же массивных сваях. Работники Горна пропотели насквозь. Удивительное дело, сколь огромные вещи способен нести крохотный человек. Сколь великие вещи он способен создать, если им правит верная идея.
– Во имя твое, милосерднейшая из матерей, – я помазал лоб пальцами.
За все дары, что пожаловали мне от того дня, как сирота Ольгерд сделался хорошим человеком, – наконец-то я стал выплачивать свой долг. Принес свет в самые темные уголки болот.
Прируб обещал все и сразу. Трапезную для светлых праздников межсезонья. Кельи для помощников, Хина, и всех, кто попал в глубокую нужду. И главное – высокую печь, у которой всегда будет тепло и светло.
А может, по весне стоит разбить небольшой сад кругом? Чтобы самое черствое сердце растаяло в восхищении перед ликом Ее, отраженном в цветущих ветвях. Соорудить навес со скамьями от всякой непогоды? Ах, где бы еще сыскать несколько славных певцов, дабы восхваляли имя Ее… Эти пропойцы из корчмы поют сплошную брань!
– Милсдарь, вам письмо, – окликнули меня со спины.
– Какой же я милсдарь, – я почесал затылок и растерянно улыбнулся, – всего лишь скромный слуга милосердной Матери…
– Да-да, как угодно, – мальчишка протянул мне сверток, запачканный в уголке. – Извольте звинять.
Я развернул пергамент дрожащими руками. Поддел ногтем печать настоятеля храма Квинты. Маленькие сапоги зашлепали по лужам прочь.
– Одного милсдарем зови, другому – то, потом третье, – ворчал посыльный, полагая, что его не услышат из-за стука молотков по дереву.
Ветер трепал лист бумаги, на котором вывели всего три строчки. Я вытер левый глаз, но слеза побежала по щеке вниз, к шее.
– Моему дорогому помощнику, Ольгерду, – прошептал я. Святой отец Мафони унаследовал храм? Я поднял сверток выше лица, чтобы поймать тусклый луч солнца. Два раза прочитал последние строки. Повторил их одними губами.
«Поведайте мне все о вашем успехе. И продолжайте работу. Полагаюсь на вас».
Мог ли этот день стать лучше? Разве что появись передо мной милосердная Мать и повтори она те же слова… Дрожащими руками я свернул письмо и спрятал его под рубахой у груди. Потом подтянул пояс чуть выше, чтобы хрупкая бумага не выпала в дороге…
Единственная голубятня в Горне почти разваливалась. Подумать только – всего несколько месяцев назад в столь же плачевном состоянии была и обитель светлейшей Матери.
– Тук-тук! – я вежливо постучался в дверь костяшками двух пальцев: привешенную колотушку давно сорвали.
Никто не отвечал, кроме голубей. Я с кряхтением поднялся наверх – в голубятне всего один работник, и тот, должно быть, смотрит за птицами в данный час. На чердаке стояла суета – ворковали, хлопали крыльями, перепрыгивали с насестов на жерди и обратно. Пахнуло не только застарелым пометом и отсыревшим зерном.
– Он отлучился, кхе-хе… – проскрипел Смердяк. Провидец стоял в углу и рассматривал трех серых голубок в одной клети.
– Добрый день, э-э… Какая неожиданная встреча! – прогнусавил я, стараясь не дышать.
Смердяк едва улыбнулся. Должно быть, провидцам неведома неожиданность в любом из ее видов.
– Вы хотели, кхе, отправить письмо, мой друг.
Есть ли толк спорить с провидцем? Я кивнул.
– У меня к вам, кх, просьба.
– Да? О-о! Что угодно для моего хорошего друга! – Я подошел к столу.
Смердяк неуклюже последовал за мной, натыкаясь на клетки, тревожа и без того неспокойных птиц.
– Я бы не хотел, чтобы вы говорили о нашей дружбе, кхе-хе. Особенно на бумаге.
Улыбка моя ослабла, я расчистил скамью, положил серебряки за услугу на столешницу и осторожно достал чистый лист. Неужто дружба с Ольгердом – повод для стыда?
– Что вы, раз уж сама Милосердная мать свела нас и одарила своей милостью, как я могу солгать преподобному отцу Мафони… Настоятелю Мафони! – исправился я.
