– А есть нахлебники и бездари, – указала графиня. – По счастью, вы избавлены от нужды в близком знакомстве. Смотрите мимо них. Или поверх голов. Вскоре вы разучитесь слышать их назойливую болтовню, – шепнула она, и ухо обдало жаром.
В окне экипажа, возвысившись над серой людской массой, красовался храм из беленого кирпича. Дверь отворили, и я на пару мгновений замер, залюбовавшись.
– Поторопитесь… э-эм… милорд, – еще не привык ко мне слуга. – Скоро…
Объяснять не потребовалось: толпа двинулась к экипажу. Слева и справа, как по волшебству, появился Деханд с подручными. Я не успел сделать и двух шагов от ступеней, а спины охранников уже придвинулись к нам.
Страх. Первое, что чувствует человек, попавший в давку. Особенно если последний раз в такой давке он был под стенами осажденного замка.
– За мной, госпожа, – с натугой произнес Деханд. Голос у него был хриплый, неприязненный.
Я уловил шлейф настойки: должно быть, за личную жизнь госпожи выпили все – и охрана, и последняя кухарка. Что говорить, я и сам начал утро с вина. Самая пьяная свадьба, на которой я побывал.
Я придерживал графиню за локоть и не был уверен в том, кто кого ведет на самом деле. Мы продвигались к храму, и казалось, что он бесконечно далеко. Деханд разрезал толпу, точно колун древесину.
Что же, по крайней мере, в нас не летят стрелы с крепостной стены…
– Сдохни, смрадная госпожа! – выкрикнул кто-то из толпы.
Я невольно обернулся. Малор одернула меня за рукав.
– Они не достойны вашего слуха, мой дорогой муж.
– Мгм… – я промычал, стараясь скрыть боль: от резких движений сводило все лицо.
Нет, свадьба была недостаточно пьяная – я выпил слишком мало.
У входа в храм стояли гвардейцы. Вот уж кто меньше всего рад тому, что сейчас происходит: они толкались у дверей битый час, если не больше. Кислые, измотанные службой лица. Одно из них я признал. Юный восниец с раскосыми глазами, в самом расшитом плаще…
– Ах, это вам я обязана тем, что моего мужа чуть не убили? – Малор сказала это слишком громко, и я почувствовал страшный стыд.
Лавель вытаращился на нас и слабо поклонился.
– Нет, что вы! То есть я желал сказать, миледи, что ваш муж… – он бегло посмотрел на меня, и я покачал головой, о чем тут же пожалел, поморщившись от боли. – … ваш муж обнаружил этого висельника, подельника Даррела, знаете ли. Сам, без чьей-либо помощи, и мы наконец-то прижали их, э-э…
– Рада слышать, что вы хотя бы постояли рядом. – Малор смерила его презрительным взглядом, вздернув подбородок. – Впрочем, окажись вы там ранее, Даррел не посмел бы и носа высунуть из своей норы…
Он вытянулся по струнке. Толпа снова попыталась прильнуть к стенам здания.
– Навозная мра… – надрывался кто-то позади нас, теперь голос был мужским.
– Ваш муж – герой Оксола. – Выкрикнул командир гвардии, багровея от усилий. – Вот так, миледи! Я озабочусь тем, чтобы его имя внесли в списки благодарностей, когда принц Джерон прибудет на весеннее празднество…
Мне стало дурно, я легко коснулся плеча будущей жены, направив ее ко входу. И пожалел об этом. Двери распахнулись, обнажив убранство храма. Три десятка скамей, сотня лиц. А глаз – будто целая тысяча. И все они вперились в нас. И потянулись ладони ко ртам, а рты – к ушам соседей, заработали губы. Шепот, точно рой стрекоз, зашелестел под сводами.
Скорбный лик Матери висел за спиной, под сводом. Скорбный, отчаянный: должно быть, скульпторы знали, что происходит в храмах каждый день.
– Прибыли, – подметил очень знакомый голос. Вдова Карнаух?
Я проглотил загустевшую слюну и двинулся к алтарю. Графиня не заметила заминки или сделала вид, что не заметила.
В воздухе чадило. Зависть? Ненависть? Страх? Быть может, все сразу.
Скамья за скамьей, я подмечал вдов и их фаворитов. Оплывших господ Оксола и, видимо, их слуг. На лице графини Малор появилась горделивая радость. Тут-то у священника перед алтарем и прорезался громоподобный, ясный голос:
– В этот славный день, перед ликом милосердной Матери…
Лицо разболелось еще больше, чем у костоправа. Глаза слезились, и я старался моргать как можно реже, чтобы влага под веками не потекла по лицу. Я шел и думал, что намазан белилами, как настоящая шлюха. Что Вард мог бы убить меня, там, в переулке. Но… пощадил? Выбрал спасение, попытку убраться прочь, и нас рассудил лишь случай? От этого становилось только гаже.
– Покойный господин Квинси, видели бы вы, что деется… – причитала какая-то старуха и мазала лоб.
Малор шла гордо подняв голову и безмятежно улыбалась. Будто не замечала, как на нас косились и как шептались дамы. Тонкое кружево на ее плечах походило на роскошную рыболовную сеть. Что должен сделать мужчина, чтобы получить такой улов?
Я не знал.
Мы прошли еще три ряда скамей. Малор, даже чуть прихрамывая, явно веселилась.
– Что у него с лицом? – переговаривались глухие стервы Бринс.
– Передумал, – вторая почти перебила священника.
Нет, веселья я не испытывал.
