Смердяк смотрел на меня неотрывно, и я поежился. Можно ли солгать провидцу?
Но он переменился в лице: появилась дружелюбная, почти смеющаяся улыбка.
– Вспомните, кхе, как сами вы сомневались, не верили. Как могли отказаться от моего совета и поставить под удар дело великой Матери?
Мои глаза заслезились не только от смрада.
– Вы считаете, что отец Мафони по незнанию навредит нашей миссии в Горне?.. Разве же такое…
– Что скажет он, услышав о чуде? Кех-хе. Усомнится ли в вас, отзовет ли? Видел я…
Сердце пропустило удар. Никогда бы святой отец Мафони не поверил письму, в котором от лица его верного ученика, Ольгерда, говорилось бы о чудесах.
Перо зависло над бумагой, чернильная капля разбилась об уголок.
– Ох… – я тут же принялся вытирать столешницу. – Но солгать?.. Праведно ли…
Смердяк прижал руку под мышкой и покачал головой:
– Настанет время для признаний, друг мой. Молчание, кхе-хе, порой сдвигает горы…
Я колебался.
– Разве же дело великой Матери не превыше всего? Разве же друг мой Ольгерд не заслуживал небольшого чуда, ке-хе?
Мы оба знали правду, и все же теплота разлилась в моей груди. Я поджал губы и кивнул. Перо вывело неровное имя моего наставника, названного отца.
– И, э-э, если позволите… – я задержал дыхание. – У меня к вам тоже небольшая просьба.
Смердяк неотрывно смотрел на меня, так и не присев за время беседы.
– Вы не могли бы, э-э, посетить… – мои уши запылали от стыда, – … мыльню? Видите ли, ваши одежды…
– Кхе-хе-кхе… – Я мог поклясться всеми мучениками, что Смердяк в этот раз только смеялся, а не кашлял. – Видели мои глаза, этот день настанет.
Я с непониманием помял уголок листа пальцами.
– День, когда я войду в мыльную воду, хе-кх, станет для меня последним. – Смердяк, похоже, не шутил. Волоски на моей шее зашевелились. – Но я готов исполнить просьбу моего друга.
– Нет-нет, что вы, я не…
– В тот день, как исполним мы волю великой Матери, да, кхе-хе?
Я не знал, что сказать.
Заскрипели ступени, птицы встрепенулись. Дверь голубятни распахнулась.
– А стучаться вас, святой отче, не учили?! – крикнул с порога хозяин птиц.
После нелепых извинений я наконец приступил к делу. Смердяк стоял рядом, но не смотрел в письмо. Должно быть, провидцу нет нужды читать даже письма…
Я ответил отцу Мафони, что милосерднейшая из Матерей направила меня. И что увидел я верный ответ после усердных молитв. Мои уши все еще горели, когда я передал письмо в Квинту.
Уже на улице Смердяк коснулся моего плеча:
– Вы расскажете все, кхе-хе, как настанет нужный час.
– Я солгал. – Последнее слово казалось далеким, чужим. Из привычки я начал покаяние: – Милосердная Мать, что же сделалось со мной в этом краю…
– Не корите себя, друг мой, хекх. Не видел я более верного служителя Ее, чем вы есть. Вы нынешний, вы – грядущий…
Мы разошлись, холод Горна пытался добраться до самых костей. Но, странное дело, я все еще чувствовал теплоту в груди.
– Доброго денька, отец Ольгерд! – помахала мне девочка.
Я улыбнулся и поднял руку в ответ, забыв про ложь, покаяние и вину. Передо мной, обласканная редкими лучами солнца, стояла часовня. Обитель Ее. Главное дело моей жизни.
Во дворе, возле новенького прируба, играли и смеялись дети.
Что делает женщину неотразимой? Роскошное платье, сводящее груди вместе, там, где им положено быть вопреки притяжению? Ожерелье и серьги, отражающие свет? Богатство, из которого рождаются платья, горделивая осанка, блеск в локонах и десяток охранников, которые не дозволяют кому-либо еще воспользоваться этой красотой? Возможно.
Но я полагаю, что все это венчает правильный взгляд. Острый, разящий, ясный, точно лезвие керчетты.
Я просто сидел и пил, пытаясь приглушить боль. И, кажется, этого уже было достаточно, чтобы на меня смотрели так.
Взглядом женщины, которую я не заслужил.
– Сегодня выглядит гораздо лучше, – соврала графиня, подсев рядом.
Я потянулся рукой к лицу, и ее пальцы легли на мою ладонь.
– Это все белила, – я осторожно пожал плечами. – Работа ваших слуг.
Она едва улыбнулась и резво поднялась, потянув меня за руку к себе:
– Наших слуг.
Весьма неуклюже, из-за разбитого лица, я опрокинул в себя кубок. Вытер уголок губ тыльной стороной ладони.
– Госпожа, все готово, – буркнул из-за дверей телохранитель. Я почти привык к тому, что он всегда рядом.
– Вы же не собираетесь отступаться в последний час? – спросила Малор.
Я ухмыльнулся:
– Мне всегда говорили, что я медленно думаю. – Кубок вернулся на стол гостиной. – Но, если уж принял решение – верен ему до последнего.
Графиня ничего не ответила, но я и так понял по ее лицу, что сказал все верно.
– Идемте, – меня поманили тощими узловатыми пальцами, и я не стал противиться.
Клак-клак. Невысокий каблук, который часто встречался в Содружестве и который почти не умели делать в Воснии, смотрелся на сапогах Малор изыском. Я забыл, каким приятным и отвлекающим может быть его звук.
– Люблю неторопливо думающих людей, – вдруг добавила она, когда мы спускались по лестнице.
Мы почти вышли во двор, и нас окликнули:
– Постойте, вы кое-что обронили…
