Весной не стало Даны Коул. Больше года я не была на могиле матери.
– Я так долго… столько лет…
– Миледи? – взволнованно спросил Джереми.
– Я…
Голос сделался совсем жалким, противным, слабым. Почувствовав, как что-то коснулось щеки, я вытерла ее ладонью. Влага коснулась кожи. Я отвернулась от псов. В хижине стояла звенящая тишина, пока я вытирала глаза платком.
– Они убили мою мать.
Джереми неловко потоптался за моей спиной и сделал шаг вперед, судя по звенящей стали.
– Пошли прочь, – прогнусавила я.
– Миледи…
– Прочь. Оставьте меня.
Я не оборачивалась. Вуд, судя по пружинистым и широким шагам, первым вышел из хижины. Потом, тяжело вздохнув, зашевелился Гант – шуршание стеганой куртки и чавканье старых сапог. Джереми извинился и с явной неохотой подошел к выходу, бряцая, точно кошель купца. На стене широким мазком появилась огромная пятерня.
– Оставь факел, – зло сказала я. – Я не подвальная крыса, чтобы сидеть в темноте, – добавила уже тише, когда осталась с мертвецом.
Затем развернула носовой платок, задержала дыхание и склонилась над Густавом в последний раз. Не касаясь окоченелой кожи, перевернула сначала одно запястье к потолку. Затем – другое. Крысы не тронули ничего, кроме пальцев.
Но метки там все равно не было.
Платок грязным комом упал на распухающее брюхо Густава. Я резко поднялась. Толкнула дверь и вдохнула свежесть улицы.
– Миледи? – Джереми стоял у выхода и тут же придержал полотно локтем.
Я окинула всех тяжелым взглядом.
– Мне очень жаль, – выдохнул Гант и в кои-то веки не таращился на меня.
Гант, как и все псы, совершенно не умел подбирать слова. Я тихо пообещала:
– Я найду их. Всех до единого. С тобой ли, Гант, без тебя. В любой глуши, в проклятом болоте и даже под землей. – Повысила голос. – Эй, вы. Соорудите носилки. Эта мертвечина поедет с нами.
– И его вещи, – уточнил Гант.
– И его вещи, – утвердила я.
Когда вынесли тело, старик мазал лоб. В сумерках его пассы выглядели угрожающе.
– Как же так вышло, как же так… – причитал он.
– Люди умирают, – мрачно бросила я.
Умирают в самый неподходящий момент.
– Замерз он, выпил. – Гант зачем-то стал утешать старика. – Так бывает…
Я без помощи влезла в седло и сказала:
– Послушать нашего Ганта, бывает, что и старушки режут самих себя.
Могильщику свезло, что он только открыл рот, но не произнес ни слова. Я давно не устраивала повешений.
На обратном пути от нас так несло, что и комары присмирели. Гант предпочел вертеться возле меня и не полез в седло – убивал и без того паршивые сапоги.
– При свете дня, миледи, – успокаивал он, – я посмотрю хорошенько. Может, и вы чего вспомните.
– Ты клялся, что будешь честен.
Гант поднял факел выше, чтобы рассмотреть мое лицо.
– Я держу свое слово. Вы просили привести вас к Густаву, и вот он. Вы просили рассказать про его смерть, и я рассказал. Не могу обещать, что увижу больше, но на рассвете…
Я прищурилась. Болота сделались ярче. Красно-желтая полоса показалась из-за кривых ветвей.
– Рановато для рассвета…
– Это не рассвет, – прошипел старик, выпучил глаза и побежал по тропе так, словно помолодел.
За ивовым островком горело крохотное рукотворное солнце из бревен. Лука полыхала. Я замерла, прикрыв рот ладонью. На пальцах, одежде, обуви все еще оставался душок Густава.
– О, нет, – сказала я и поторопила коня.
Из горла старика вырвался какой-то сиплый звук. Он упал на колени в грязь и что-то забормотал, перегородив дорогу всадникам. Я чудом его не затоптала, объехав.
– Эй! – окликнула я псов. – Что вы…
Один сворачивал овечью шкуру, заботливо отряхивая ее по краям от грязи. На подворье, в самом центре, напротив колодца, собрали тряпки, сундуки, мешки…
– Вы что устроили, мать вашу?
Псы переглянулись. Я с опаской посмотрела на того, кто держал арбалет.
– Прошло много времени, миледя, – ощерился один из псов.
– Мы уж думали, вы не воротитесь, – развел руками тот, кто недавно возился со шкурой.
– Прекратите, – неуверенно сказала я. – Немедленно! Живо!
Пустое дело. Псы вытаскивали пожитки из домов, переговаривались, другие оттирали кровь. Вуд приложил пальцы ко рту и свистнул так громко, что у меня зазвенело в ухе.
– Гасите пламя! – я направила коня в толпу наемников, и те расползлись в стороны, точно мокрицы от света. – Мы уходим!
Небольшой сарай покосился и рухнул, объятые пламенем доски зашипели, утонув в грязи. Горящая земля, отвратительная тишина и еле слышный треск чужого дома. Ничейных домов.
Со стороны ивового острова на нас смотрел старик. Смотрел, не мигая, и шевелил губами. Должно быть, он запоминал лица. Молился худшим богам топей. Если о нас и сложат песни, я не хочу их слышать.
Гант прочистил горло:
– Куда направимся дальше, миледи? Я имею в виду, у вас же есть еще… э-э… другие идеи, кроме…
Кроме того чтобы сжигать деревни и резать селян? Я почесала проклятые укусы на шее.
– Оксол. Мы поедем в Оксол.
