Я лежал рядом, делая вид, что страшно устал. И боялся пошевелиться. Пальцы придавливали грязные волосы, заправляли за ухо. От щекотки я морщился и улыбался.
– Ты совсем вырос, – продолжила мама.
– Мгм.
Она помолчала, и я догадался, лежа с закрытыми глазами, что матушка смотрит в окно. Ждет. Всегда ждет.
– Как думаешь, Лия хорошенькая девушка?
Делать вид, словно тебе восемь и ты ничего не смыслишь, всегда было легко. Но когда уж давно начал бриться – кого этим обманешь?
– Рут? Есть ли девушка, которая тебе нравится?
– Нам никто больше не нужен, – говорил я.
Она грустно улыбалась и смотрела в окно. Туда, где обычно появлялись когорты, смотритель из Глифа, сборщики и прочая мразь вроде моего отца. И говорила:
– Пройдет время, и ты обязательно найдешь хороших друзей. Новую семью.
– У меня есть семья, – осторожно говорил я.
В ее глазах читалось: «Одной мало». Я молчал в ответ: «Семьи с тобой более чем достаточно».
Времени оставалось все меньше: по селу давно ходили слухи. Плут Корж требовал все больше и больше. В Ийгало уж год как мне не подавали руки. Охотники сторожили силки, скупщик из Глифа все реже останавливался у нас, а зерно поднималось в цене. Когорта Устья бодалась со Смирными, и я оба раза пропускал созыв.
После двух десятков перебитых дворняг я перестал их считать. Дружба с псами, дружба с людьми – ничего дельного из нее не выходит, вы знаете.
По осени заявился скупщик из Глифа. Сказал, что теперь стал большим человеком. Менялой, как выяснилось. Пойми-ка разницу меж первым и вторым!
– Всем нужны друзья, – повторил он слова моей матушки. – Особенно в такие-то времена.
И угостил меня последней кружкой сливянки: я понял, что потерял все. Больше не будет скамьи с шерстяным одеялом и теплой руки на моей щеке. В Ийгало меня ждет лишь колода с топором или голодная смерть.
– В такие-то времена, – повременив, добавил скупщик, – стоит держаться с людьми повиднее.
Я пил и понимал, что речь не обо мне.
– Например, – он склонился над столом, и я никогда еще так внимательно никого не слушал, – есть у меня один умелец…
Через два дня я собрал вещи и выдохнул последние пары хмеля. На болотах не бывает близких дорог. Тем более когда идешь на своих двоих.
Матушка не замечала, как я собирался. К тому дню отец не навещал нас больше трех лет. Я надеялся, что он мертв. Надеялся, что теперь нас только двое, и боялся, что матушка не заметит, как я уйду.
Она встала в проеме двери: печальная, вечно потерянная, одинокая и хрупкая. Я не смог ей солгать, что ухожу ненадолго: вес моих вещей тянул плечи к земле. И меньше всего на свете мне хотелось ей лгать. Возможно, то был первый раз, когда она смотрела на меня достаточно долго, не вспоминая про проклятое окно.
– Старик Одрик поможет тебе с хозяйством. Я заплатил ему на сезон вперед.
Я надеялся, что мама не захочет меня отпускать. Боялся, что не отпустит.
– Я вернусь.
Даже если меня никогда не будут так ждать, сидя у окна.
Матушка едва улыбнулась и протянула мне тряпицу со свежим хлебом, чтобы сохранить его тепло в дороге. Я поджал губы и принял дар.
– Ты так похож на своего отца, – сказала она и будто побоялась прикоснуться. Так и стояла в проеме.
– Нет, я гораздо лучше. Потому что я действительно вернусь, – я с силой подвинул ее в сторону. Надеялся, что останусь. Боялся остаться.
Быстрым шагом убираясь прочь, я все-таки обернулся и, споткнувшись об корягу, крикнул:
– … И буду возвращаться каждый сезон. Чаще, если ты скажешь!
Возможно, так часто, что мне все-таки отхватят руку по локоть.
Представьте себе забытое всякими богами местечко. Насколько забытое? Там должна быть мошкара, пиявки, гниль, запах разложившихся трав и никакого ветра, чтобы облегчить вашу участь. Под ноги вам обязательно бросятся корни, за каждой кочкой всхлипнет трясина или зловонная лужа. Половина ягод и трав, что вы посчитаете пригодными в завтрак, непременно убьют вас.
Перед смертью вы узнаете, как много дерьма носит каждый в своих потрохах, и будете молить о погибели, лежа в обгаженных портках под колючим кустом. А солнце никогда не пробьется сквозь низкие тучи, частящий туман, похожий на смог, и изувеченные узловатые ветви.
Добавьте туда запах малой когорты, не видавшей и ведра чистой воды, их пожитки, тусклый костер и подмоченные палатки с шалашами. И вот перед вами во всей красе предстанет стоянка Коряги – вора, чей отряд столь мал, что ни один смотритель или законник не направит за ними охрану. Коряги, чей отряд столь ничтожен, что устроить стоянку ни в одной деревне им все еще не по карману.
Отбросы и висельники, все до единого. Мои наниматели. Если мне повезет.
– Пришел, – без особого интереса крикнул молодой паренек с кислой рожей, сидевший в дозоре.
У костра я приметил семерых. Трое с рябыми лицами, остальных посекло клинками. Грязные ногти на обожженных, истертых трудом руках. Перештопанная одежда и плащи, явно запачканные не только болотом.
Воры, как обещал меняла в Глифе. Лжец куда хуже, чем я.
– Ты, сталбыть, Рунт.
