И все сразу же бросились на подмогу: Джереми спешился, Вуд кинул веревку, остальные псы топтались на островке суши, не зная, что предпринять.
– Привязывай, олух!
Позади растаптывали небольшую тропу, брошенные веревки падали в воду. Джереми бросил петлю чуть точнее.
– Вот дерьмо… – почти скулил всадник, привязывая скакуна за седло, за ремни.
А потом скакун захрипел, как может крикнуть насмерть перепуганный зверь, и сбросил всадника в воду.
– Тяни! – крикнул Джереми.
Веревки, точно струны, поднялись из воды. Толстая лошадиная шея – вот и все, что виднелось над черной гладью. Должно быть, этот храп и лошадиный визг слышно в самой Луке. Пса вытянули на сушу: откашливаясь и молясь, он почти обнялся с ней. Целовал бы, если бы не вспомнил про коня.
– Не идет, – рычал от натуги пес, помогая скакуну; руки соскальзывали с веревки.
– Мешаешь!
– Встрял, как за корягу взялся! – Джереми пришпоривал коня, но копыта взрывали глину.
Сейчас и эти упадут, переломают себе ноги…
– У нас совершенно нет времени на эту чушь! – прорычала я. Раздавила какую-то гадину на щеке, стряхнула мокрое мерзкое тельце. Точно не комар. – Вы двое, помогите ему. И возвращайтесь в село. Отвязывай, – это уже для Джереми, – мы идем дальше!
– Не стоит разделяться…
– Темнеет, – повторил Вуд.
– Я не спрашивала вас ни о чем, черт дери!
Сначала показалось, что мы остались совсем одни на затопленной тропе. А потом кустарник зашуршал. Старик раздвинул ветви и помахал клюкой:
– Чутка осталось. Совсем чутка! Пешим ходом легче будет, говорю вам…
Я подумала, что и хромой мог бы удрать – так долго мы провозились.
– Пойдем своим ходом, – я неохотно спешилась. – Берегите коней, ни за одного платить не буду, ясно?
Может, хоть это раскроет им глаза. Хрип утопающего скакуна и крики мужчин отдалились. Мы ступали осторожнее, я то и дело смотрела, куда ведет тропа. Ширины ее едва хватало для всадника.
Гант оказался рядом, явно счастливее всех: своим ногам он доверял больше, чем лошади. Шел слишком близко. Я спросила старика:
– Как вышло, что Густав уехал в город? На дорогах опасно, люди старого лорда бодаются с Восходами, кругом стычки…
– Верно вы говорите, миледя, мы ему слово в слово, а он – ни в какую. Говорит, сводный брат у негой был…
– Закопан по весне, – уточнил Гант.
Старик помазал лоб.
– Больше у него родни не осталось, – мрачно добавила я.
– Что же это деется, молодая кровь, как же это…
– Что Густав забыл в Волоке?
У старика задрожала нижняя губа, он забормотал:
– Вот оно что. Два дня пути до Ставницы, как иначе? Назад бы воротился за неделю. – Он покачал головой. – Волок, выходит. Что же он натворил, миледя?
Последние полгода я уже не отвечала ни на чьи вопросы.
– Пусть он сам и расскажет, – осторожно заметил Гант.
Дорожка вильнула к ядовитому кусту. Старик явно спешил, то и дело оборачиваясь, манил рукой. Блики огня разгоняли тени. Я заметила, что Вуд перестал жевать, начал коситься на кривые и плотные ряды стволов, переплетавшихся друг с другом, точно высокие заборы в остроге.
– Не нравится мне это, – прошептал Джереми.
Огни прокрасили черную пасть из ветвей, и в бездне появилось нечто ровной формы.
– Вот оно, миледя, – довольно сказал старик.
Нечто обрело форму хижины. Джереми выдохнул. Над хижиной не было дыма, а внутри не горело ни уголька.
– Заброшено? – вслух подумал Гант. – Нет…
Хижину обошли с четырех сторон, парами. Не было смысла ступать тише – наши факелы заметили издали, не говоря о шуме на развилке. Псы замерли, уставились на меня.
– Чего вы ждете? – спросила я. – Рассвета?
Дверь не была закрыта – ее выбили с первого удара. Вблизи хижина казалась совсем небольшой. Я ждала снаружи, а старик принялся бормотать.
– Он сам не свой был, миледя, как уже сказано…
– Еще бы, – хмыкнула я, сжимая поводья в ожидании чего угодно.
На столе под навесом остались следы от топора и ножей. Еще недавно здесь кто-то жил: вытоптанные участки около стен и входа, неполная стопка дров…
– Мы нашли его, э-э… – неуверенно сказал пес, вышедший из хлипкой двери.
Гант крикнул, чтобы ничего не трогали, но запоздал. Три пса вышли из хижины, один взвешивал пустой колчан в руке. Второй что-то уплетал.
– Положите где взяли! – повторил Гант.
– Чегой-та? Тебе на кой? Человека искали – его и нашли…
– Верните все на места, – сказала я громче. Морды у псов сделались угрюмыми. – Верните, и я заплачу золотой сверху!
Сработало. Теперь кислее морды были у тех, кто ничего из хижины не вынес.
– Даже не думайте, – предупредила их я.
Когда вороватые псы вернулись из хижины второй раз – теперь с пустыми руками, – я пустила туда Джереми и Вуда. Дверь целиком не открывалась: застревала в грязи, не доходя до стены. Наступила тишина. Скрипнуло дерево, зазвенело железо – и снова тишина.
– Ну? – в нетерпении спросила я.
Ставни отворились, изнутри вырвались клубы пыли. На ставнях, посеревшие от грязи, показались руки Вуда.
– Это он, – коротко сказал горец и отряхнул ладони, создав еще одно пылевое облако.
– Дай сюда, – я выхватила факел у пса напротив, – и следи за стариком.
Ноги окончательно вымокли, когда я добралась до хижины.
