Низкорослый молодчик с копьем поднялся с пня. Я кивнул и подошел ближе, держа руки на виду. По тому, как держался согбенный верзила у котла и как остальные косились на него, я понял, с кем иметь дело.
– Кто из вас Коряга? – я остановился на расстоянии в два копья и уставился на рябого.
Тот дернул плечами, отставил половник в сторону и распрямился:
– Говорят, я.
У костра посмеялись. Мне пришлось поднять подбородок выше, чтобы на равных встретить взгляд.
Коли меня спросите, такую рожу мало где встретишь. Глубокие рытвины, подпаленная с левой стороны бровь, которая – уж ясно! – никогда не отрастет обратно. Дополняли эту рожу пугающе крепкие плечи, из которых росли не менее внушительные ручищи. До того как попасть на болота, Коряга явно таскал камни на рудниках. И разбивал их голыми руками.
Что говорить такому человеку, меняла из Глифа не подсказал.
– Это Кисляк, – вдруг сказал Коряга, посмотрев на юнца с понурой мордой. – А это Бурый. – Заросший детина с топором. – Подойди к костру, Рунт. Покажись нам.
У огня было едва теплее. Я развязал заштопанный плащ и потянул рубаху со спины через голову. Высвободился в два счета, холодный влажный воздух защекотал подмышки и ребра.
– Проверь-ка, Живчик, – сказал Коряга, и жилистый молодчик с рассеченным ухом принялся ощупывать ком вещей.
Я потянулся к завязкам на портках.
– Это девкам оставь, нам ни к чему.
Я не успел опустить руки и что-либо развязать – Коряга вцепился в запястье левой и поднес почти вплотную к лицу. Повертел мои ладони, как рыбу на прилавке. И пальцами подметил оба шрама: глубокий из детства, когда я распорол запястье об острый камень, и тот, что оставила мне третья ночь в ремесле.
– Хм… – вот и все, что он сказал.
Коряга обошел меня кругом, присматриваясь. В целом вся кодла разглядывала меня, как селяне дойную корову. В какой-то степени именно так и обстояли дела.
– Больно тощой, – пискнул Живчик. Судя по ломкому голосу, мнения у него никогда не спрашивали.
Палец Коряги ткнулся мне в спину, чуть выше лопатки. Отметил порез. Я кожей чувствовал грязь, оставленную этим касанием.
– Хм…
Обезображенное лицо вновь появилось передо мной.
– Умелец, на место которого ты метишь, – Коряга приподнял то, что осталось от двух бровей, – всегда говорил, что шрамы покажут плохого вора.
Коряга мотнул головой, и молодчик бросил ком с вещами мне в руки. Я поймал их, уже раздумывая о том, успею ли приткнуться к другой когорте, справлюсь ли с обозом в селе и где достану серебро для матушки. О том, переживу ли эту зиму…
Рубаху с плащом я натягивал уже без спешки. Торопиться, как видно, мне было некуда.
Взгляд Коряги мог бы проделывать дырки в людях, не хуже топора.
– …А я теперь думаю, что, будь у него парочка шрамов, того гляди, он бы и сидел сейчас тут, среди нас.
Кисляк приложил ладони к груди и проблеял какую-то молитву.
Поднялась большая тень справа, я удержался на месте, не оборачиваясь. Бояться стоило раньше. Скрипучий голос, явно от долгого сна, послышался совсем рядом:
– Человек со шрамами чует свою силу. Вор из него никчемный – как выпадет случай, оставит следы.
Все замолчали. Тень за моей спиной оказалась тем заросшим детиной, Бурым. Такому зверю лучше имени не придумаешь. Коряга встал напротив него, но не сказал ни слова.
В такой тишине я слышал, как колотилось сердце под ребрами. Плохие лжецы живут еще меньше, чем хорошие, а Бурый не собирался меня выгораживать. Я набрал воздуха в живот и передернул плечами:
– Меня ловили дважды. В Ийгало и Горне.
Велика печаль признавать, что облажался. Вы не будете спорить, что на болотах куда опаснее казаться безупречным. Коряга быстро посмотрел на мои ладони, точно перепроверил: обе ли на месте.
– И?
– И я сильно наследил.
Его обезображенное лицо смягчилось, оказавшись в тени. Бурый выругался, достал трубку и начал засовывать туда сырой табак.
– Пойдем со мной, Рунт, – со странной грустью сказал Коряга.
Впрочем, может ли быть веселым человек в его положении? Я и сам не образчик веселья, коли вы помните. Мы отошли на две сотни шагов от лагеря: в спину дышали двое. Живчик, который хорошо держал топор, и юнец с дозора.
Мы шли, и становилось холоднее.
Возможно, Коряге не нужны новые люди. Тем более воры. Любая матушка точно скажет – с топорами, дубинами и всем таким прочим я был несказанно плох. Возможно, Коряга расстроен тем, что с меня не снять ничего дорогого. И ведут меня так далеко, чтобы не пришлось закапывать. Я невольно обернулся. Огонек лагеря исчез за ветвями.
– Говорили, ты и впрямь хороший вор, – хмыкнул в спину молодчик, поймав мой взгляд.
Я дернул плечами:
– Зависит от того, с кем имеешь дело, – чем дальше от лагеря, тем больше слов просилось наружу. – Коли спросить старейшину в Глифе, я ублюдочный вор и гнойник на заднице, коли…
– Еще и болтливый!
Злая привычка – глядеть себе под ноги и сутулить спину. Надо держаться так, чтобы и ясновидящий не пронюхал, как сильно я нуждаюсь и в самой нищей когорте. И как сильно не готов помирать. Впрочем, важно ли, как держишься, когда твою голову вот-вот разобьют топором?
