– Ты, дурья башка, хочешь бодаться с Веледагой?
Я занялся чисткой ножа. На клинке отражалось, как работали челюсти Коряги. Бурый распрямил плечи:
– Ежели и так, что с того?
Коряга перестал жевать. Послышались смешки: тихие, похожие на хрип.
– Не первый год ходишь, должен знать. – Ножка похрустывала, и пальцы Коряги ловко вертели ее у рта.
– Не слыхал, чтоб я ему был че-то должон.
Живчик уставился на Бурого, словно тот свихнулся. Голос Коряги звучал на удивление спокойно и гладко.
– Говорят, под Веледагой ходит троица служек нижнего бога.
– Которого? – насупился Бурый.
– Мне почем знать! – вдруг рявкнул Коряга, выпучив глаза.
Между спорщиками возник Живчик:
– Один у негой приходит к ночи, живым не уйдешь. Другой – в бою точно боров…
– Перебил в один замах всего Лютого, ровнехонько на две половины! От задницы до башки!
– Сам видал? – сказал Бурый, но на бревне поерзал.
– Тело нашли. Никому б не пожелал такой участи, братцы.
Бурый всплеснул руками:
– Так могли сначала пырнуть, а уж потом…
– А один у него все разговоры слышит! И докладывает, – сдавленно прошипел Живчик. – Так что лишнее наболтаем, сами на себя пеняйте. – Добавил громче: – Мне Веледага не враг.
– Но и не друг, – тихо заметил Коряга и снова принялся жевать.
Я молча начищал клинок. Мясо на кости истончилось, темные зубы Коряги общипывали сухожилие.
– Говорят, у Веледаги свои люди в каждой когорте, – голос Живчика дрогнул. – И никак их не отличишь, пока жареным не запахнет…
Бурый хрюкнул:
– И каждый с тенью ходит рука об руку.
На истерзанных, покрытых шрамами и оспинами лицах, угадывался страх. Еще не полный животный ужас. Я покачал головой и провел тряпицей по клинку, стараясь не надавить слишком сильно.
Заговорил Коряга:
– С тенью или нет, сами судите. Семь раз его прижимали на болотах. Верная смерть. Я знавал Брокка, дюжий был воин, не чета никому из нас. Последний, кто решил с Веледагой тягаться. Два года он его высиживал, собирал силы. И дождался: стоянка у Веледаги была под Шемхом – оттуда по весне не сбежать, а оборону вести негде. Там его и окружили. Пришлось два к одному – вся когорта Спящего явилась на подмогу. Три сотника.
– Верная смерть, – выпучил глаза Живчик.
Коряга долго разжевывал последний хрящ цесарки, морщась от боли, а когда проглотил, заговорил едва слышно:
– Там их и оставили, в серых топях. До сих пор из деревень нет-нет да привезут на продажу круглый щит с пастью медведя.
– Год уж прошел, – Бурый осторожно возразил. – Отчего Веледага сам не подобрал? Хорошие деньжата…
Коряга нехорошо ухмыльнулся, скинул кость себе за спину и посмотрел Бурому в глаза:
– Для чего тебе хлам, Бурый, когда на твоей стороне все чудеса Эритании?
Точильный камень соскочил с острия, попортил лезвие. Я сплюнул в траву.
– Нет давно никаких чудес, – голос прозвучал сипло, но все обернулись. – Я как считаю: коли мы тут все сидим, вдали от домов, в холоде, со сраными комарами и гадами, жрем чего попало, семью не видим – какие уж тут чудеса? Живчик прыснул и тут же вытер нос, оставив кляксу слизи на рукаве.
Бурый взял уголек и разжег трубку: серый холодный дым окутал его в два счета. Он смотрел на меня так долго и вдумчиво, что сделалось не по себе.
На мое плечо опустилась рука Коряги. Тяжелая, мясистая, с потемневшими ногтями.
– Никто не говорил, что чудеса будут на нашей стороне.
Небольшой кабинет принадлежал сержанту: выделить для встречи что-то попросторнее, с удобными стульями, с ковром или, дай-то боги, полежалой шкурой – такой щедрости мы не дождались. Впрочем, я знал цену службы. Отдай два года какому-нибудь капралу или сотнику, поклянись в верности, заучи присягу – и обнаружишь себя в голом поле, с парой медяков, стоптанными сапогами и морем тоски. Я покосился в сторону окна. Блекло-серый стяг с тремя черными солнцами хлопал на ветру. Дьявол… снаружи хотя бы гулял ветер…
Я незаметно подул на взмокшее лицо. Раскаялся. Дыхание – еще горячее, чем обжигающий воздух кабинета.
Наследник Годари измывался над нами, сам разодевшись в тонкий дублет. Он стоял у створок. Редкие порывы ветерка шевелили короткую паклю на его голове. В отца он пошел грустными бровями и невыразительным подбородком. Возможно, это было лучшее, чем Эним Годари одарил сына.
Ровный, усыпляющий голос прохлады не добавлял.
– …к седьмому дню явится господин Эним. – Должно быть, хуже не придумаешь – каждый раз называть так своего отца. – А через десять в резиденцию прибудет Его первейшее Высочество кронпринц Джерон и окажет нам великую честь…
«Если не задержится слишком надолго. Столько пить и улыбаться, глядя в осоловевшие рожи знати Оксола – та еще пытка», – признаться, корчить почтительные гримасы я устал еще вчера.
Но старшему наследнику Энима Годари нравилось нас истязать.
– Мне дозволено сказать лишь, что положение требует нашего безраздельного внимания. Да будет вам известно, что не далее как прошлой весной, с полным присоединением Третьего Восхода, чудных земель Волока, если быть точным…
