– Похоже, с ним будут проблемы. – Гант кивнул на уходящего Джереми: тот в три широких шага преодолел десяток ступеней и распахнул дверь одной рукой, без видимых усилий.
Моросил мелкий дождь – приходилось стоять под небольшим козырьком кареты.
– Скажи мне, Гант, – задумчиво спросила я, – как так выходит, что, когда мне нужен твой совет – я получаю одни догадки и нелепые домыслы? – Он не отвел взгляд, хоть и ссутулился. – Зато по поводу всякой мелочи ты советуешь, не умолкая.
Проблема! Будто бы мы знали что-то иное с тех пор, как Густав заявился в мой банк.
И что вообще считать проблемой, по мнению могильщика? То, что псы чуть не передрались на развилке, когда Гант выдал очередную глупость, а наемники снова потребовали оплату вперед? То, что тело Густава не оставило нам никаких подсказок и так испоганило телегу, что мы бросили ее вместе с мертвецом недалеко от реки? То, что моя карета превратилась в ободранный ящик с вожжами, пока мы колесили по бездорожью? Джереми, будь он сотню раз увальнем, мясником и невеждой, был наименьшей из моих забот.
– Я хочу помочь вам. – упрямился Гант. – Всеми способами, какими могу, и…
Джереми вышел из здания, укрепленные железом сапоги загремели на брусчатке. Гант тут же поправился:
– … миледи.
– В последнее время мне кажется, что ты не такой уж и честный человек, – я отправила Ганту многозначительный взгляд. – Вот это – проблема. По счастью, не моя.
Гант не успел найти слова, между нами вклинился пес.
– Он на месте, миледи, ежели я верно запомнил его лицо. – Джереми спрятал руки за спиной, выпятив грудь.
Никогда нельзя быть уверенной в словах пса. Я быстрым шагом поравнялась с вывеской «Арифлия и Коул», с небольшим трудом поднялась по ступеням – ноги ослабели после долгих разъездов. Джереми открыл тяжелые двери, слегка поклонившись.
Я зашла в свои владения, чувствуя себя чужаком. Идиотский колокольчик у дальней двери, тусклые ковры по старой моде и слишком резкий запах масла, чтобы отбить вонь посетителей. Все переменилось, и не к лучшему.
– Ну и ну, – тихо заметила я.
Кованая люстра нуждалась в заботе кузнеца – похоже, ее уронили: правая сторона отличалась от левой. И почему люстры не падают на таких как Руфус Венир? Боги, чем я занимаюсь, бегая, точно спятившая белка от одного дерева к другому, без замысла, без результатов?..
– Миледи Коул! – послышалось из коридора. К нам спешил клерк.
По первости я не признала в нем Хоруна: он отощал, обзавелся румянцем и лихорадочным взглядом. Возможно, стоило бы знакомить с котлом всех нерасторопных псов. Кипяток идет им на пользу.
– Как ваша дорога? – Он приближался, прижав руки к груди, словно был рад нас видеть. – Все ли хорошо?
Я стряхнула влагу с плаща и шагнула навстречу.
– Такие вещи рассказывают, искупавшись и сытно поужинав. Мне нужны имена, письма, записи. – Хорун поджал губы. – Сейчас же.
Мы поравнялись. Он выпучил глаза и то и дело указывал одним взглядом на охрану в зале:
– Разумеется! Позвольте проводить вас! Есть одно славное местечко, не смею утверждать, что придется вам по вкусу, но уж поверьте, – его ладони стали тревожно помахивать в сторону выхода, – лучшего в Оксоле не сыскать! Какая ягнятина, какие пироги!
– Как смеешь говорить так с миледи, ты…
Я придержала Джереми и повернулась к выходу.
– Славное, говоришь? Только попробуй меня обмануть, Хорун. Я в настроении начать повешенья…
Облегчение на его лице можно было вышивать на полотнах часовен. Мы вернулись на улицу, и клерк выдохнул.
– Не посмею. Как уж я мог бы о таком и подумать. – Специально или нет, он почесал все еще розовую кожу на лице. – Уж я, чтобы вам было известно, сам себе не враг…
– Почему мы ушли, миледи? – спросил Джереми, но послушно плелся по правую руку.
Вуд казался умнее лишь потому, что молчал. Скорее всего, ему и дела не было до того, куда мы идем и отчего покинули стены банка.
– Мы голодны, – дала я такой ответ, который может усвоить и дитя трех лет.
– А-а…
Гант выразительно на меня посмотрел, явно напоминая о «проблеме».
Когда мы добрались до «Гуся», мои подозрения только усугубились. Лучшее место для ужина, если хочешь, чтобы тебя никто не услышал. Поговаривали, что в отдельных ложах творится все то, от чего предостерегает Мать двойного солнца: сговоры, подкупы, соития в худших видах, торговля санхалом и искрицей.
– Постойте снаружи, – я завела за толстую портьеру, оградившую вход, только Вуда с клерком.
Тяжелый бархат верхней ложи оградил нас от чужаков. Вуд безмятежно откинулся на спинку резной скамьи и закинул руку чуть ли не на плечо Хоруна. Не успел тот собраться с мыслями, я подалась вперед, положила локти на стол:
– А теперь выкладывай, почему я обязана прятаться от слуг в собственном банке?
Вид у Хоруна сделался мучительным, точно он пообедал тухлятиной, и настал час расплаты.
– Вы все поймете, миледи, едва взглянете на эти записи.
С этими словами он достал крохотный листок с именами. Сверток, который он носил при себе с тех пор, как получил мое последнее письмо.
