И, может, я рухнул бы на ступенях, ждал бы, пока Аскер придёт и вытащит меня, если бы не тот светлый зов, тянущий меня вверх — к свету барбакана.
Я поднял руку, наблюдая, как клубы теней извиваются меж пальцев. Судьбоносные дары всегда тянулись друг к другу, но ничто так не звало тени, как пустота.
Моя голубка манила их. Сгибала. Склоняла. Указывала — к воротам слева, как стрелка компаса, рвущаяся на север.
Смахнув грязь с рукавов, я вышел через распахнутые ворота. Шорох ракушек под ногами сменился хрустом снега.
Три дня назад Галантия зажгла костёр для леди Брисден — только потому, что земля была слишком промёрзшей, чтобы зарыть её по-людски. Потом она заперлась в своей комнате — горевала, спала, плакала…
Всё это — в руках Себиана.
Картинка, что царапала меня изнутри, рвала и скребла. Но не так сильно, как память о том, как у виселицы она бросилась к его ногам. Не в мои объятия.
Когда я вырезал в её плоти свой знак? Когда душил её членом, тенями, рукой? Когда рвал её девственность пальцами? Или тогда, когда сказал себе: «Я ненавижу её. Я должен разбить её сердце»?
М-м, столько вариантов.
Чем дальше я уходил в спящий сад, где деревья стояли в идеальных рядах, тем сильнее тянуло в груди — узел просил быть затянутым. И, может быть, я давно бы уже поймал её в него… если бы она не пряталась всё это время в своей комнате. Но вот теперь вышла. Ушла от него. Наконец-то — ко мне.
Мои шаги замерли.
Там она стояла — моя прекрасная
Целовала его.
Мрак зашевелился в моей груди, — царапая, скребя, — заволакивал разум покровом тьмы, душил свет ясности, размывал края рассудка. Как он посмел целовать мою пару? Переплетать пальцы с её? Гладить хрупкие пряди её волос, прочёсывая их так показушно, чтобы все на стенах могли видеть!? Я, блядь…
Дыхание сбилось. Лишь рефлекс — втягивать меньше воздуха, освобождая больше места, чтобы мои тени лупили по рёбрам с такой яростью, что пот скатился к вискам. Они стали… жестокими с тех пор, как она пробудила свой дар.
Сильнее, чем обычно.
Я заложил руки за спину, заставляя себя дышать ровнее, переваривая ревность к ситуации, в которую сам же себя загнал. Я это понимал. Но тени — нет. Они грозили захлестнуть меня, вынудить сделать то, о чём я потом буду жалеть.
С хлопком теней Себиан обернулся и взмыл прочь, не чуя моего присутствия. Странно. Но это шанс, и я его приму.
Галантия обернулась и направилась к воротам, ко мне. Но тут её глаза наткнулись на мои — расширились, ноги встали колом.
— Почему у тебя глаза совершенно чёрные?
Дыхание ещё больше сбилось, головокружение хлынуло в разум. Возможно, не стоило искать её в таком состоянии, когда моё самообладание держалось на самой тонкой нити, а тени просачивались в зрачки. Но этот свет…
— Твоя пустота всё ещё голодна, — я шагнул ближе, нетерпеливо, жадно, стремясь слиться с ней, избавиться от этой тьмы. — Позволь мне влить свои тени в твою пустоту, и…
— Нет. — Галантия отшатнулась, втянув воздух. — Я не хочу твоих теней.
От её отказа связь рванула в груди, мой аноа захлопал крыльями, поднимая вихри, пока они не хлынули в мои мысли, густые, как чёрная смола. Разве я мало страдал, богиня? Разве мало выдрал собственных перьев, молясь, умоляя, вымаливая — даруй мне мою пустоту, только чтобы она оттолкнула меня!?
Я шагнул вперёд, преследуя её, пока она, пятясь, не упёрлась спиной в ствол дерева. Прежде чем она успела юркнуть за него, я вскинул руку, ухватил низкую ветку справа, подался бёдрами влево — и загнал её в клетку.
Я смотрел вниз на эти дрожащие губы — и как тончайшие нити моих теней тянулись изо рта к её устам, и сладость растекалась по телу.
— Боль в груди, должно быть, мучительна.
— Всё лучше, чем провести остаток жизни с тобой, — выдохнула она, голос дрожал, но я видел: эта… симбиозность между нами трогала её не меньше. — Ты пытался обманом заставить меня связаться с тобой.
Я прижался к телу, которое так хорошо помнил, красневшее под моими грубыми руками. И только сейчас заметил, насколько я твёрд — член пульсировал.
— Уж это не могло так сильно тебя удивить, как ты притворяешься. Мы уже выяснили: я ублюдок.
Ублюдок, который всё проебал так окончательно, что для неё я никогда не буду иным. Зачем ей вообще добровольно соглашаться на связь? Из жалости? Из любви? Нет… я за пределом искупления.
