Про драконов Таська читать любит. А если там есть еще и принцессы, это делает книгу интереснее в разы. У них Таська учится быть изящной, а еще тосковать – и смиряться с неизбежной перспективой длинных волос. Драконы же, несмотря на немалые размеры, Таську не пугают, наоборот, она с удивительной точностью отмечает, что с ними нужно дружить. Ведь кто может защитить лучше огромной огнедышащей ящерицы с крыльями? А если к ней седло приделать – так можно и вовсе весь свет облететь.
Димку Таська иногда в шутку называет принцессиным драконом – своим драконом. А он, желая подыграть, пришил к толстовке подобие драконьего гребня. Матери апгрейд не понравился, а вот папа был в восторге. И даже спросил, можно ли сделать похожий на его пиджаке: так на совещаниях он будет чувствовать себя опаснее и внушать коллегам благоговейный трепет. Молчаливая Таська тогда одобрительно улыбнулась. Но мама, как обычно, закинула папину идею в ящик к прочим неудачным, по ее мнению, придумкам и заколотила гвоздями своего неодобрения.
– Будешь выписывать новые слова? – предлагает Димка и, взяв Таську под мышки, приподнимает, чтобы она могла рассмотреть себя в зеркале.
– Только не длинные, – просит она, перебирая в воздухе ногами – хочет, чтобы ее поставили на место.
С тех пор как Таська замолчала, многое поменялось. Она с большим трудом идет на контакт, а то и вовсе перестает говорить, стоит кому-то приблизиться и попытаться привлечь ее внимание. Она придерживается расписания, которое Димка иногда вывешивает на пробковой доске над столом, и не выносит, когда ее отвлекают от занятий. Поэтому Таська не ладит с другими детьми, берущими без спроса ее вещи и мешающими в тот момент, когда она увлеченно возводит очередной шедевр.
Ее удалось починить, пусть не до конца, и дома она говорит, слушается, обнимается – если хочет. И даже не пытается оттолкнуть папу, который иногда треплет ее по волосам. Димке же Таська и вовсе вкладывает в ладони всю себя. Порой ему некомфортно держать в руках что-то настолько хрупкое. Но даже если он вдруг ошибается, Таська прощает. После непродолжительной истерики. Сейчас они почти каждый день читают, пишут, гуляют, делают зарядку – так велит им пробковая доска. Временами мама пытается вклинить в расписание музыку, объясняя это тем, что ребенок податливый – словно пластилин, новые знания даются ему проще. Таська не верит в пластилин. Таська состоит из мяса, костей, мышц, кожи и волос – и из платьев, как и подобает настоящей принцессе.
А когда подкрадывается вечер, Димка выключает свет и одним щелчком рассыпает по стенам звезды. И они с Таськой, усевшись в одеяльное гнездо, любуются их хороводом, на миг ощущая себя не меньше чем центром маленькой домашней вселенной. Димка отматывает время назад, вспоминая Таську еще совсем крохой – с фасолину величиной. У него есть – всего или целых – две недели, чтобы понять, как защитить ее – почти не выросшую, ставшую разве что фасолиной побольше. Он крепко сжимает Таськину ладонь, а сестренка кивает и с готовностью достает свою картонную корону.
Которая, возможно, совсем скоро станет настоящей, если Игра опять явится на порог.
Это могла бы быть история о том, как вчерашний козел отпущения, изменившись до неузнаваемости, заслужил уважение ненавистного общества. Но она не об этом. Проблема наполовину кроется в том, что происходящее в мире-за-стеклом там и остается – и окружающим нет дела до твоих геройств. А еще наполовину – в том, что, сломав пальцы однокласснику при попытке отстоять себя, ты вместо уважения заслужишь поучительную беседу в кабинете директора в компании родителей. А прозвище Очко сменится на более длинное Буйный.
Нет, конечно, на его портфеле теперь куда меньше топчутся, а играть им в ногомяч перестали вовсе. Потому что, помимо очевидных проблем с кожей, шестнадцатилетие дарит ложное ощущение собственной взрослости – и делать какие-то вещи становится попросту несолидно. На деле же из-за выкрученных на максимум внутренних настроек одни глупости просто сменились другими. А в случае некоторых – вроде того же Тохи – даже не сменились, а приплюсовались. Он не перестал рубить высокополигональных чудовищ, выкрикивая в микрофон мотивирующие ругательства. Но теперь временами делает это по пьяни.
Сейчас же, одетый в футболку с давно выцветшим мясником[4] – не оставлять же на дне рюкзака гордое звание задрота, – он штурмует турник в окружении стайки девчонок и, то и дело сдувая лезущую в лицо челку, выслушивает их почти хоровое щебетание. За пределами почетного полукруга стоит Роза – строго, скрестив руки на груди, топчет деревянный пол новыми белыми кроссовками и закатывает глаза, ожидая, когда балаган превратится наконец в ненавистную физкультуру.