– Я уже проиграла. В тот момент, когда вообще решила играть, – отрезает Ада, все-таки вдевая руки в полагающиеся для них рукава. Из-под манжет выглядывают тонкие покрасневшие пальцы, которые Димка тут же берет в ладонь, как делает обычно с Таськой. – К тому же, сам понимаешь, я платила за свою свободу чужой. Такой паршивый обмен, который на удивление работал.
– Ты можешь все исправить, – наклонившись, чтобы заглянуть в подведенные карандашом глаза, говорит он. Говорит серьезно, вспоминая мамины мотивирующие интонации, ровные, уверенные, будто она знает обо всем наперед.
– Ангелы не хотят, чтобы их спасали. – Ада отворачивает голову и утыкается носом в ворот. Если Димка и правда на миг обернулся собственной мамой, то Аду он с толикой сожаления понимает: мамин взгляд сложно выдержать. И еще сложнее – позволить себе хоть одну шальную мысль о том, что возложенные надежды ты не оправдаешь.
– Ты тоже не хотела, чтобы тебя спасали, – припоминает Димка с легкой улыбкой. – И чем это обернулось?
Они молчат друг в друга, сцепившись взглядами, а затем, одновременно развернувшись, так же молча идут к выходу. Димка отчего-то знает: Ада спасет. Тех, кого еще можно спасти. Она совершит невозможное – как в тот момент, когда, будучи чудовищем, обрела в Игре разум. Черт, ему кажется, что Ада – королева невозможного. Ей недостает лишь людей, готовых помочь подняться после болезненного падения. Готовых подуть на ушибленные колени, сделать кофе с генитальным узором из молочной пены (и придумать на эту тему далеко не одну шутку) и показать, что одна – да даже десять ошибок – это не конец жизни, не ее начало. А всего лишь цепочка неудачных шагов. И если вдруг однажды у нее не будет сил идти, ее не оставят позади, а присядут передохнуть с ней. И поделятся своими историями, в которых каждый – немножечко неудачник с разбитыми коленями.
– А тот мальчик? – спрашивает Димка, вспомнив ссору с Розой. – Это, случайно, не Мишка?
– Он самый. – Ада улыбается, наверняка в ее мыслях диафильмами проносятся приятные воспоминания, в которых он еще жив. В которых ей еще не так страшно.
– Ох-х… – И он, такой многословный, привыкший плести из слов мудреную паутину, в которой мухи умирают от духоты, вдруг не находит что ответить. Ему придется сказать Розе правду. Или, может, лучше не лезть, дать им, Розе и Аде, наконец выслушать друг друга?
– Помню, Роза твоя про него узнавала. Ну, как узнавала? Пыталась всеми силами не разбить мне лицо. А я и не понимала: сдался ей этот мальчик, с которым она даже в коридорах не здоровалась?
– Сдался, – пусто отвечает Димка.
Они идут, взявшись за руки. Не переплетая пальцы, как сделали бы, будь они влюбленными, а просто – утопив ладонь в ладони, не давая друг другу потеряться. А за их спинами расцвеченный огнями парк наполняется застывшими в прохладной ночи монстрами, увидевшими небывалое. Как жестокий герой не стал расправляться с самым опасным чудовищем, а вернул тому человеческий облик. Потому что не смог больше с ослиным упрямством считать свой путь правильным.
Возможно, он не поможет больше никому. Но ведь одно спасенное чудовище уже больше, чем ни одного вовсе, не так ли? А значит, и у других, чешуйчатых, крылатых, многоногих, есть шанс однажды вырваться, уцепившись за протянутую ладонь того, кого заставляют считать врагом.
В последний учебный день лето уже вовсю подгоняет в спину теплую весну, желая занять ее пьедестал на положенные три месяца – и, возможно, с привычной наглостью забрать первые недели у бессловесной осени. Солнце издевательски манит на улицу, разливаясь по переполненному классу. Распрощаться на время каникул со школой, воплощающей философию «Бьет – значит любит», пришли даже те, кто в последнее время прикрывался всяческими воспалениями хитрости. Косые лучи радостного лимонного цвета подсвечивают волосы одноклассников, превращая макушки в маленькие костры.
День рождения давно даже не прошел – пробежал, оставив в напоминание о себе целую гору подарков и такое нужное прощение друзей, которых определенно прибавилось. На столе, пока еще героически удерживающем гору несданных учебников, теперь лежит фотоальбом, забитый снимками – дурашливыми и совершенно непостановочными – до самой последней страницы. А рядом – та самая ручка без чемодана, тетрадь, с выведенным на ней названием «Тени за стеклом», которая постепенно, под строгим надзором друзей, становится почти книгой. Которую Тоха даже обещает прочесть. И не писать за красной чертой неприличные буквосочетания.
На празднование заглянула и Машка с притихшей мамой, прячущей за стеклами очков полные стыда глаза. Подарила дорогой ежедневник, похожий на Таськину доску, поцеловала в щеку, оставив зеленоватый помадный след, и тихо уселась в самом уголке большого стола, чувствуя себя явно не в своей тарелке.