А такие, как Ада, уже совершенно бескрылые, становились падшими – чем-то вроде старых игрушек, которые не хотели отдавать или выкидывать, но с которыми было совершенно неинтересно играть. Особенно когда рядом, на коротком кожаном диване с горой мягких подушек, сидят новые, длинноволосые, не разучившиеся искренне улыбаться. Ада чувствовала таких. Ада приводила таких. Получала порцию красок для мира – и те превращали улицы в выжигающие глаза своей пестротой картины Иеронима Босха. И проступали под кожей небесными пятнами.
– Я думала, что умру. – Она вздрагивает от холода. Димка заботливо – и молча – поднимает ворот куртки, чтобы тот обнимал Аду за щеки, хотя бы самую малость укрывая от ветра. – Меня как-то оставили там, в квартире, на сутки. Совершенно одну. Мне было так холодно. И я легла у батареи. Но лучше не стало.
Без красок ангел начинал ненавидеть мир – и всех вокруг. Ему было холодно и невыносимо больно, он мог даже сам вырвать свои крылья, кажущиеся нелепыми и мешающими. Так его наказывали, отнимая яркость, оставляя лишь боль, чернотой расползающуюся по всему телу.
Своевольных ангелов приковывали к батарее, усадив на матрас, заботливо извлеченный из скрипучего шкафа. Он отвратительно – «поучительно» – пах, а цвет его из белого давно превратился в желтовато-коричневый, с распустившими лепестки темными цветками плесени. Порой, возвращаясь в место, которое по привычке называла домом, Ада могла обнаружить на матрасе почти бескрылое тело. Умирали ангелы обыкновенными одинокими людьми. Ада помнит, как провожала одного такого, испуганного, светловолосого. Он почти до хруста сжимал ее ладонь и говорил, как ему страшно и зябко, будто он свернулся вовсе не у теплой батареи, а у подъезда, ожидая, когда кто-то добрый откроет дверь и пустит его ненадолго погреться.
– А Машка? – Димка с трудом укладывает в голове мысли, к которым его не готовили мастера слова из школьной программы. Воображение пишет живые картины, похожие на кадры из криминальных хроник, но без сглаживающей мозаичной цензуры.
– А что Машка? – Ада хватает за хвостик ошейник и медленно поднимает его двумя пальцами. Ошейник извивается змеей, блестит в фонарном свете, ощетинившись шипами. – Мы с ней сами приходили, сами уходили. Были на особом счету как самые… жалкие, наверное. У меня нет никого – я в итоге и вовсе осталась жить в этой нехорошей квартире, потому что своя, хорошая, стала попросту невыносимой. А ее самооценка полностью зависит от денег и чужого одобрения. Ну какой у нас выход? – Ада хрипло смеется. – Ну, когда все ушли, я ее тихонько выволокла на себе. Всю безрукавку мне заблевала. Фу.
– Откуда ушли? Куда приходили?
Димка не понимает. Он всю жизнь старательного и почти хорошего сына слушал россказни о сомнительных личностях, но ни разу не сталкивался ни с одной. А тут – сразу две девчонки из школы. В одной квартире.
– Они называли это место «фотостудия». Собственно, я и приехала туда в первый раз посниматься за деньги. Заняла какой-то большой диван, жилетку сняла. Пока меня под вино, какое-то дорогое и кислое, спрашивали про учебу. Про родителей. Я, если честно, охренела. И особенно – когда Женя, ну, так он представился, накинул мне на плечи свой пиджак, обнял. И сказал: «Собирайся, просто погуляем по Москве. И я отвезу тебя домой». Меня это так выбесило: ну вот же я, голая и красивая! Фотографируй! И давай деньги! Но со мной и правда прогулялись. И отвезли к бабке.
Вскоре на «фотостудию» Ада вернулась сама – просто поговорить, пожаловаться. Ее фотографировали среди цветов и гипсовых голов, создавая произведения искусства. Ее поили тем, от чего голова была легкой. Иногда они с Женей говорили. Иногда к Жене приезжала старшая сестра, богато одетая женщина с ухоженными руками – Ада хотела себе такие же длинные ногти, как у нее. И такое же платье. Женина сестра смеялась, объясняла, используя раздражающее «дружок», что для такого одних фотографий недостаточно. Она думала, Аде слабо́. Ада думала, да пошла она на хрен.
Найдя холодные Адины ладони, Димка принимается растирать их своими. Зря он, удирая из дома, не захватил даже шарфа. А из куртки Ада, порой дергающаяся, точно неисправная механическая балерина, постепенно выбирается.
– Я не сразу узнала про «тайную комнату». Где не было большого дивана, гипсовых голов, уродских занавесок и фальшивого камина. Там был обоссанный матрас. И живые, жалкие тельца, про которых Женя сказал, что им некуда идти. Негде жить. Нечем платить. Я смотрела на них с отвращением и думала, что никогда не стану такой. Я? Да ты шутишь!
Но она стала. Уже совсем скоро. Без денег, без квартиры, без цели. У Ады осталась лишь она сама – товар, который с каждой неделей неизбежно падал в цене. Товар, который уже никто не хотел…