Запретному пению
И песне заветной,
Но только теперь все по-новому —
Пытаешься звуками резкими
Взять ноты улицы,
Забытой и проклятой небом
За кровь и бессмыслие,
За то, что свирель с пастухом
Здесь уже не целуются,
Здесь умер пастух,
А свирель стала страшными мыслями
Оставшихся рядом мечтаний
И первых заутренних
Загадочных звуков имен,
Что разбудят рассветами,
Лицо твоих масок
И смысл отчаяний внутренних,
И глупых соседей подъезд,
Что ты сам сантиметрами
Теперь изучил.
Сочи, 24.05.05 года / Владикавказ, 12.06.05 года
В том подъезде мерцающий свет
Воском плавит лестничный марш,
На бетона остывшую плоть
Пыльно сложит дрожащую длань.
Человеку, которого нет
Ты конечно же много отдашь —
Может все, что заставит колоть
Это сердце. Мчаться, как лань
К зацелованной раме окна
Томным ветром, пением зарниц,
Распахнуть ему руки, скрипя
Тихой ленью уставших петель,
Позабыв про события сна,
Про намеки случайных лиц,
В тайнах чувство к нему затая.
И, вдыхая тягучий елей,
Ты уже станешь жить для Него —
Твои мысли, твой голос, твой стан,
Бархат белых пушистых волос
И мечта, как хрустальность комет,
Плюс еще очень много того,
Что не выдашь в отчаянии ран,
Под расстрел. У тебя есть вопрос
К человеку, которого нет.
Но ведь поздно. В окне не горит
Маяком преднамеренный свет,
В полночь улицы старый балкон
Не смеется улыбками глаз.
Он как раньше теперь не стоит
И не плавит печаль сигарет,
И не просит понять в телефон
Для тебя осторожный рассказ.
Он уехал, совсем не сказав,
Как надолго, зачем и куда,
Только память оставил в тебе
Притаиться и медленно жить,
В белом сердце, раскрыв и поняв
Все бутоны намеков и тем
По кругам на озерной воде,
По зверям, что приходит к ней пить.
И от снега, что будто бы есть,
Что касается пальцами струн
И поет в ля-минор, ре-бемоль
Этот стих – опоздавший сонет,
Пусть рыдает замоленный крест,
Пусть летит журавлями июнь,
Передать твою теплую боль
Человеку, которого нет.
Сочи, 25.05.05 года / Владикавказ, 14.06.05 года
«Меня теперь нет, а был
Черный и тонкий.
Пальцами дым пускал
Вверх, через два балкона,
Взгляд небесам отпускал
Звонкий, до истины звонкий,
Белого снега звал
Песней – кольцом патрона.
Влагой соленой глаз
Ночью в подушки,
Выстрелом в молоко —
Синее небо,
Шепотом в иконостас,
Маме на ушко —
«Я полюбил его
Вечно и слепо».
Меня теперь нет, а был
И удивлялся,
Его тогда не было – стал
Мне постоянной
Трагедией душных квартир,
Где я остался
Болью изрезанных рук,
А он стеклянный
Падал в мои мечты
Первой снежинкой,
Первой ошибкой тех,
Кто не пытался».
Владикавказ, 14.06.05 года
По ладоням, шершавым касанием
Ты стал сном, что под утро приснится
В душном поезде. В смутном желании
Улететь от тебя и быть птицей.
Рельсы-шпалы возможно другие
Прокурить. Рвать пластмасс, быть посуду,
Притяжения забыть остальные.
«Не забудешь?!» «О, нет! Не забуду!»…
Там, среди обалдевших уродов
В поножовщинах южных провинций,
В их сомнительных сутках свободы.
Чтобы помнить тебя и быть птицей
Потерявшейся в датах и числах,
В твоих áдресах. Я стал бессмертен
В белых пальцах до гроба лучистых
Как и ты, невесом и алéртен24.
Я сбежал, помня всё поминутно —
Как бездомным по свалкам скитался,
Клеил фото на свежие трупы
И ОМОН опознать обломался.
От оскалов твоих верных гадов,
От историй, что могут случится,
Чтобы в первых кругах дна и ада
Умирать за тебя и быть птицей.
Чтобы в роскоши, винах-сигарах
Порошить господам снег историй,
И шептать заключенным на нарах
О своем не случившемся горе,
О тебе – невесомом, алéртном.
Мне, принявшим обеты разлуки,
Летним ветром держать неприметно
Твои чистые белые руки.
По ладоням, шершавым касанием…
Владикавказ, 14.06.05 года
Листья белого снега с востока
От истоков буддизма – мне в руки.
Эта скука во льдах одинока
Смыслом сока страницы Харуки
Мураками. Мне снег очевиден,
Он активен желанием согреться,
Плыл от сердца – залапан, бесстыден
Голос снов, что устали хотеться.
Хлопок белого. Дар охлаждения,
Сотни спелых страстей кроме воли,
Я не спорю – я видел движения,
Но не двигал – забыл их пароли.
Скользким бегом, ударом падения
Иней боли мне синим на теле
Рисовал гематомы-значения,
Чтоб болели они еле-еле.
А февраль в календарном пределе
Узнавал мои ручки-тетради,
В нем неспешно прогрызли тоннели
Отмороженных рук строчки-бляди,
Буквы-гады бежали листами,
Закрывали мне холод страницы
За собой. Я сжимал Мураками
Заводным оперением птицы.
Проживал свою зиму в решетках,
Очень четко смотрел, но не видел,
Как зима – непристойная тетка
Засыпала, что холод обидел
И морозил. И прятал. И спрятал —
Получилось мои горизонты
И простуды свести на агаты,
И взять гордость республик на пóнты
Листьев белого снега с востока.
По буддизму, по венам мне в руки,
Где мне также как вам одиноко,
Где мне шепчет страницы Харуки
Мураками. Он так очевиден.
Борзой, февраль 05 года
Долетали выше солнца и обратно,
Замерзали на луне до полусмерти,
Шли эскадрой в спелые закаты.
