Но после 1861 г. те, кто отрицал капитализм и поддерживал уравнительно-передельную общину как олицетворение «равного распределения», даже не подозревали о том, что крестьяне не меньше их достойны иметь те общегражданские права, которые во всей полноте имеют они сами, в том числе и «право на неравенство».
Конечно, в России было множество людей, которые подобно Н. Г. Гарину-Михайловскому, одному из строителей Транссиба (и не только), могли сказать, что верят в творческую силу капитализма, в то, что «железная дорога, фабрика, капиталистическое хозяйство несут в себе сами культуру, а с ней и самосознание», что железная дорога и интенсивное сельское хозяйство являются средством «более быстрого развития жизни, хотя бы экономической, с которой придет и остальное»23.
Однако, увы, не они определяли общественный климат, в котором господствовало категорическое отторжение «мира наживы», превратившееся в один из маркеров нашей самобытности.
Конечно, определенную роль в этом сыграло то, что критика раннего капитализма в России была воспринята слишком серьезно. К середине XIX в. русское общество явно было перекормлено его ужасами. В итоге капитализм дружно порицали и обитатели Зимнего дворца, и посетители явочных квартир.
Однако глобально подобное отношение — продукт всей русской истории и культуры в самом широком их значении, а его корни в первую очередь следует искать в наследии православия24, вспомним, хотя бы С. Н. Булгакова[92].
Общеизвестно, что промышленность после 1861 г. развивалась недостаточно интенсивно, чтобы привлечь на фабрики и заводы лишние рабочие руки из деревни. Однако в литературе об этом уже свыше ста лет сообщается как о некой априорной данности, вроде наклона оси орбиты Земли.
Между тем оба феномена имеют вполне «рукотворный» характер. Слабое развитие промышленности — это не вердикт Истории Российской империи, это закономерное следствие
В то же время демографический взрыв — в огромной мере результат действия созданного реформой и искусственно поддерживавшегося до 1906 г. общинного режима, прямо поощрявшего рождаемость. При этом община, ограничивавшая — в числе прочего — свободу передвижения крестьян, тормозила не только образование рынка свободной рабочей силы.
Во всех ведущих странах соответствующие духу времени военные реформы подкреплялись созданием промышленности, способной производить современное вооружение для армии и флота. Однако факты говорят о том, что у российских элит попросту не было сколько-нибудь ясного понимания этого пласта проблем. Так, реальная история пореформенной индустриализации демонстрирует отсутствие у Власти в течение 1860–1880-х гг. должной энергии и стратегического видения в подобных вопросах. Об обществе и говорить не приходится — за немногими исключениями.
Если в Японии проводилась прицельная приватизация промышленности, то у нас в приоритете был казенный военпром, ставка на который давно себя не оправдывала. Казенные заводы были весьма похожи на советские предприятия в том отношении, что разориться они не могли в принципе, а качественной продукции производили явно недостаточно, будучи при этом черной дырой в бюджете Империи.
В свете этой информации не кажется случайностью, что во время войны 1877–1878 гг. Россия, в отличие от Турции, оказалась без современного флота. А ради чего тогда вся внешняя политика Империи 15 лет строилась вокруг отмены условий Парижского трактата, которая с большой помпой произошла в с ним в виду его заслуг в поднятии производительности труда и его общей производственной энергии.
1871 г.? Помпой все и ограничилось — Россия, в отличие от Турции, не имела не только современного флота на Черном море, но и дальнобойной стальной артиллерии, а из пехотинцев лишь каждый пятый имел усовершенствованную винтовку «бердан № 2»26.
Избранный вариант развития страны был бы менее утопическим, если бы Российская империя умерила свои внешнеполитические аппетиты и сконцентрировалась на освоении
